Сергей Богатков – Надлом (страница 13)

– Ну так ведь они делают хотя бы что-то полезное для общества, – робко произнёс Митька, до того молча сидевший и слушавший Родиона. – Они производят продукт, товары какие-то. А ты ведь собираешься только грабить и всё, ничего не оставляя после себя.

– Совершенно верно, – согласился Родион, – только грабить и всё. Поскольку я не считаю, что я должен кому-то и что-то оставлять.

– Но ведь общество нас принимает, Родион. Оно даёт нам образование, кормит, поит всё это время, предоставляет квартиры по окончании интерната и желает, чтобы мы стали порядочными людьми. Да и вообще, Родион, откуда у тебя такая ненависть к богатым? Что плохого они тебе сделали? Ведь, может быть, ты и сам когда-нибудь станешь богатым.

– Да нет, Митька, тут ты неправ. Ты просто меня не понял. У меня нет никакой ненависти к богатым как таковым. Ну заработали себе, и хорошо, пусть живут и радуются своему богатству. Я не о том говорю. Я не против богатых, я против того, чтобы кто-то указывал мне, что для меня хорошо, а что для меня плохо. Да кто они такие, чтобы указывать мне, мне, Родиону Рубанову, сироте и беспризорнику! У меня нет Учителя: жизнь – мой Учитель! А моя жизнь подсказывает мне, что я прав. И что я не только могу, но и обязан взять всё, что по праву принадлежит мне. А мне принадлежит всё, до чего я смогу дотянуться. И никаких угрызений совести, никакой жалости, и никаких сомнений! Если судьба позволила нам родиться в тех условиях, в которых родились мы, то мы должны признать, Митька, что мир жесток и несправедлив. И я признаю это, – с некоторым пафосом закончил Родион, – и принимаю условия этой жестокой игры. А ты? – вдруг спросил Родион, повернувшись к Митьке. – Ты признаёшь то, что мир жесток и несправедлив?

– Ну-у-у, – несколько замявшись, ответил он, – ну признаю, признаю. Конечно. Какая уж тут может быть справедливость, когда мы сейчас сидим вот здесь, в чулане интерната, а кто-то живёт себе в шикарном особняке и наслаждается жизнью?

– Вот то-то и оно, Митька, – продолжил Родион, удовлетворённый его ответом, – мир жесток и несправедлив! В мире существует только одна справедливость – моя собственная! И больше никакой. Однажды я осознал это и принял те правила игры, которые придуманы не мной, но самой жизнью. И от того, буду я грабить или не буду и кого я буду грабить, мир не изменится. Он не станет ни лучше, ни хуже. Он останется таким же – жестоким и несправедливым. А потому, поняв это, я считаю себя совершенно свободным ото всех правил, что придуманы обществом. Я сознательно противопоставляю себя обществу как таковому. Я имею на это право. И в этом заключается моя правда, продиктованная мне самой жизнью – единственным уважаемым мною Учителем.

Родион закончил речь, откинулся на спинку стула и выдохнул. Со стороны было хорошо видно, что, говоря всё это, Родион напрягался, как струна, он выдавливал из себя эти давно жившие в нём слова, он хотел высказать их как можно точнее, желал излить хоть кому-нибудь свою душу. И этим человеком оказался Митька. Он смотрел на Родиона удивлённым и немного испуганным взглядом, слушал его убеждённую речь, и понимал, что всё то, что сейчас говорит Родион, как бы чудовищно это ни звучало, он выстрадал, осмыслил и принял для себя как руководство к действию. И вряд ли теперь хоть кто-то сможет переубедить его.

– Ну а если ты, Родион, не испытываешь жалости к жертве, зачем же тогда ты пришёл спасать меня? Ведь тогда я был жертвой. Зачем ты защищал меня?

Родион поднял взгляд на удивлённого Митьку, немного привстал со стула и, глядя ему прямо в глаза, почти шёпотом произнёс:

– А я, Митька, не за тебя тогда дрался.

– А за кого?

– Я дрался против них, а ты являлся лишь поводом для того, чтобы мне вступить с ними в схватку. Я желал этой драки. Этой бойней я проверял свою волю, я закалял свой дух. Даже если бы их было не пять человек, а пятнадцать, я сделал бы то же самое.

– Ну а зачем, зачем тебе, Родион, всё это нужно?

– Потому что я не хочу быть жертвой, но желаю быть хищником.

Эти страшные слова Родиона пугали Митьку. Но одновременно с этим инстинктивным страхом он чувствовал какую-то силу в его речах, какую-то страсть, чудовищную, но одновременно притягательную. Хотя Митька и не мог выразить это словами, но в глубине души он ощущал, что в чём-то Родион прав. От него веяло какой-то пугающей звериной сущностью, холодной, расчётливой и жестокой. Митька заметил, что, когда Родион излагал ему свою теорию, его глаза светились каким-то странным блеском. В этих глазах отражалась и убеждённость, и ненависть, и превосходство. Он казался Митьке героем, но героем не положительным и совсем не добрым, как об этом пишут в книжках, но отрицательным, злым и потому непобедимым.

И эти смешанные чувства к Родиону роились в Митькиной душе, принимая самые причудливые формы. То ему казалось, что Родион может стать его лучшим другом, и тогда он испытывал к нему невероятную симпатию и уважение. То вдруг совершенно неожиданно он начинал понимать всю страшную чудовищность его откровений, и тогда он начинал сторониться его и даже побаиваться. Но самое главное, Митька никак не мог определиться, он не мог раскусить Родиона, никак не мог понять его, а потому продолжал тянуться к нему, чувствуя в его дружбе основательную защиту и поддержку. И Родион в свою очередь не отталкивал Митьку, но, напротив, находил в нём хорошего собеседника и благодарного слушателя. Более того, со временем он стал ценить мнение Митьки и во многих вещах даже прислушивался к нему и соглашался с ним.

IV

Так проходили месяц за месяцем, год за годом. И вскоре Родиону исполнилось семнадцать лет. А через неделю после его дня рождения, который Родион, по обыкновению, встретил в интернате, спокойно приняв стандартные поздравления от воспитателей и воспитанников, наступил декабрь. На улице завьюжило, и злые метели волком завыли в ночных окнах интерната. В такую погоду Родион очень любил неслышно подняться с постели, так, чтобы не разбудить никого из воспитанников, бесшумно подойти к окну и подолгу глядеть, как сердится и шумит ночная метель, как заметает она белым саваном землю, как окутывает и обнимает обмороженные деревья, растущие в саду. Что-то настоящее и неподкупное было в этой холодной и безжалостной стихии, что-то дерзкое и одновременно манящее.

Простояв возле окна около получаса, Родион вернулся в кровать и, накрывшись одеялом, заснул. И снилось ему, что он часть этой метели. Гонимый морозным ветром, он стремительно летел над землёй, а спадающий с его плеч огромный белый плащ безжалостно засыпал обмороженную землю толстым слоем снега. И так потрясающе было у него на душе, так спокойно и хорошо. Родион чувствовал себя абсолютно свободным, словно властелин мира, летал он над всей землёй, и по его желанию покорная метель заметала города, деревни и погосты, сёла и необъятные поля. Всё подчинялось его воле, всё казалось возможным и допустимым. И никаких ограничений вокруг, никаких препятствий и преград. Никто не мог оспорить его волю, никто не мог ослушаться и не исполнить приказ. Миллионы снежинок кружились вокруг него и бесстрашно кидались туда, куда желал хозяин. Они беспрекословно служили ему и полностью отдавали себя в его власть. Потрясающие и восторженные чувства испытывал Родион. От высоты и скорости полёта захватывало дух, от восторга и всеобъемлющей радости хотелось жить. И находясь в полном ледяном одиночестве, Родион совершенно не чувствовал себя одиноким, ведь его окружали многие миллионы преданных снежинок, его спутником был ледяной ветер, а другом являлась высота. Разве этого недостаточно? Разве не счастье иметь таких друзей, таких преданных, верных, хороших друзей? Зачем нужны люди, эти жалкие и слезливые люди, эти корыстные существа, не умеющие так красиво жертвовать собой ради призрачных идеалов, как умеют это холодные снежинки, эти ледяные феи, эти бессмертные души бесстрашных идей? Родион хотел быть таким: холодным и бесстрашным, не признающим человеческих идеалов, бросающим вызов этому миру довольства, праздности и обмана, миру лжи и предательства, этому ненавистному миру людей. Родион лежал в постели и ворочался из стороны в сторону, мотал головой, машинально поправлял рукою слипшиеся волосы, словно в горячке произнося разные нечленораздельные слова, имеющие смысл только для него. Уже под утро от кипевших в его сознании противоречий у Родиона разболелась голова, и, услышав крик дежурного: «Группа, подъём!» – он проснулся и открыл глаза.

Метель утихла. За окном медленно падали снежинки и, попадая на стекло, неохотно таяли, стекая маленькими каплями вниз. Небо казалось ясным, и зарождающийся погожий денёк заливал ярким светом всё пространство комнаты старшей группы.

Родион поднялся, по привычке заправил кровать и умылся холодной водой. Он хорошо знал, что сегодня в интернате родительский день и что с самого утра к главным воротам интерната начнут подъезжать многочисленные автомобили, в которых будут находиться родители, когда-то лишённые родительских прав, дальние родственники воспитанников, соседи и просто хорошие знакомые, едущие сюда, чтобы навестить воспитанников интерната, вручить им сладости, подарки, одежду и тому подобное.