Сергей Богатков – Надлом (страница 8)

Аркадий Вениаминович закончил речь и опустился на стул.

– Ну что же, – деловым тоном промолвил чиновник, – мы вас поняли, Аркадий Вениаминович. А мы могли бы поговорить с самим Рубановым? Насколько я понимаю, ему уже исполнилось десять лет и, как вы утверждаете, он вполне адекватен, чтобы самому ответить на некоторые вопросы.

– Да, конечно, – поддержала идею чиновника Надежда Павловна, – вы совершенно правы, мы обязательно должны с ним поговорить. Аркадий Вениаминович, будьте так любезны, приведите, пожалуйста, к нам Рубанова.

– Сию минуту, – ответил воспитатель и торопливо вышел за дверь.

Спустя пять минут дверь кабинета открылась и на пороге появился Аркадий Вениаминович, держащий за руку мальчика.

– Проходи, проходи, – сказал он мальчику, втягивая его в кабинет, – сейчас перед комиссией будешь отчитываться.

Сказав это, Аркадий Вениаминович прикрыл дверь, отошёл в сторону и уселся на прежнее место, рядом с лежащим на столе личным делом Рубанова.

Родион прошёл на середину большого кабинета и остановился там, где указала ему Надежда Павловна, прямо напротив членов комиссии, возле самой доски, на которой ещё продолжали висеть карты и схемы, развешанные Валентином Петровичем.

Все присутствующие сразу же повернулись в сторону ребёнка и принялись его рассматривать, словно ожидая начала какого-то концерта или представления.

Грузный Валентин Петрович вальяжно откинулся на спинку стула, удобно вытянул ноги и положил руки на стол. Ему всегда нравились подобные мероприятия, что называется, с душком. Особенно хорошо было тогда, когда вся эта история не касалась его лично, но он имел возможность принимать в ней непосредственное участие в качестве наблюдателя или, ещё лучше, человека, принимающего судьбоносные решения. Хотя в данном случае его мнение не являлось определяющим, но само присутствие здесь доставляло ему какое-то тайное и незаметное для окружающих удовольствие.

Григорий Александрович в этот момент пребывал в ужасном расположении духа, и если бы не представители государства, так смущавшие его в этот раз, он выплеснул бы весь свой гнев, всё своё раздражение на это чудовище Рубанова, из-за которого, по сути, он находится сейчас здесь, а не в театре с супругой. Но поскольку Григорий Александрович сделать теперь решительно ничего не мог и понимал это, то ему ничего не оставалось, кроме как безучастно наблюдать за всем происходящим.

Оба детских психолога, прекрасно знавшие Рубанова и много раз общавшиеся с ним, тоже притихли и, повернувшись к центру зала, приготовились слушать.

И лишь чиновники, впервые видевшие Родиона, смотрели на него не как на малолетнего преступника, но как на простого и несчастного ребёнка, волею судьбы оказавшегося в интернате.

Да и на самом деле, с первого взгляда Родион не казался таким ужасным и страшным, как совсем ещё недавно рассказывал о нём Аркадий Вениаминович. Родион послушно стоял перед грозными членами комиссии, собравшимися здесь, чтобы решить его судьбу, и безмолвно глядел в пол. Это был самый обыкновенный десятилетний мальчишка в старенькой байковой рубашке в клеточку и потёртых штанишках. Он скромно стоял перед членами комиссии и, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, то и дело без надобности поправлял рукою свой кудрявый чубчик. Его длинные белокурые волосы, голубые и даже несколько мутные глаза, опущенные вниз, придавали детскому лицу какую-то задумчивость.

Он молча стоял напротив разглядывающих его членов комиссии и за неимением лучшего смотрел в пол, разглядывая свои сандалии.

Родион знал и достаточно ясно понимал, что эта комиссия может исключить его из интерната и отправить в колонию. Об этом неоднократно говорили ему и воспитатели, и сверстники. Этим часто пугал его и Аркадий Вениаминович, угрожая разобраться с ним, как он выражался, «по всей строгости и несмотря на возраст».

И вот теперь, кажется, эти угрозы начали сбываться.

Родион знал, что в колонии, куда его хотят отправить, будет намного хуже, чем здесь, в интернате, и потому он не хотел, чтобы его исключали. Но с другой стороны, за свои десять лет он уже успел пережить столько бед и унижений, что дополнительные трудности его совершенно не пугали. Родион привык относиться к своей жизни потребительски, без излишнего трепета и почитания. В десять лет, не имея никого на свете и не рассчитывая ни на чью помощь, он привык обходиться лишь самым малым и самым необходимым. Для того чтобы жить, ему достаточно было лишь скудной пищи, непритязательной одежды и места для сна. Причём именно места, а не кровати с уютными подушками и одеялом. Уже несколько раз за эти семь лет, что он находился в интернате, он предпринимал попытки побега, три из которых удавались. По нескольку дней кряду он скитался по городу, питался объедками, что находил на помойках, просил милостыню, ночевал в подвалах заброшенных домов, на железнодорожных вокзалах, в вагонах поездов, стоящих в депо, или просто под платформой. За эти несколько дней безумной свободы он учился выживать в этом огромном и пугающем мире. Один, никому не нужный, всеми покинутый и брошенный на произвол судьбы, он вступал в схватку с этой судьбой, с этим миром и с этой жизнью. Он бросал вызов не только интернату, из которого сбегал в никуда, но и самому обществу людей, так привыкших не замечать его. И он старался не замечать это общество, старался нарушать все установленные им законы и правила, презирать его и ненавидеть. И пусть этот постыдный мир сильнее его, пускай все его усилия и борьба превратятся в прах, в ничто, но эта борьба стоит того, чтобы жить. И не существовало для Родиона такого человека во всём мире, которому он не мог бы смотреть прямо в глаза. Не было таких авторитетов, что могли бы подчинить себе его волю. Родион не признавал никого. Он сам сделал себя самодостаточным. Он не нуждался в людях, он ненавидел и презирал их. И даже тогда, когда ему подавали милостыню, он не говорил спасибо, не целовал руку дающего, но просто брал деньги и клал их себе в карман. Родион не понимал, за что он должен благодарить этих людей и этот мир. Он просто брал то, что ему положено, без эмоций, без сожаления и без благодарности. Родион поступал так же, как поступает хищник, настигший свою жертву. И он так же, как и животное, не испытывал жалости ни к своей жертве, ни к самому себе, потому что он сам хищник, он сам – животное.

Наконец Родион поднял голову и неторопливо обвёл взглядом всех окружающих, заглянув в глаза каждому. И в этот момент каждый из присутствующих смог почувствовать на себе этот тяжёлый таинственный взгляд. Взгляд ребёнка, у которого внутри бездна – чёрная и пугающая. Этот взгляд, будто хирургический скальпель, разрезал пространство и самим своим остриём впивался глубоко в душу. Этот взгляд являлся настолько пронзительным и неподвижным, что далеко не все могли выдержать его, чтобы не отвести глаз. В эту минуту в душе Родиона росло безразличие. Уже давно он научился сознательно вырабатывать в себе это чувство, так часто его спасавшее. Какое-то время он копил в себе это безразличие ко всему: безразличие к людям, к обстановке и к самому себе. Именно оно иногда и помогало ему выжить. Например, тогда, когда вся группа, накинув ему на голову одеяло, неистово лупила его руками и ногами, стараясь причинить ему как можно больше боли и мучений, чтобы научить его жить так, как положено в коллективе. В эти минуты его спасало именно безразличие. Оно помогало сносить чудовищные удары, переносить боль и страх, оно делало его невосприимчивым к неистовым криками и оскорблениям сверстников, к страшным ударам, сыпавшимся на него со всех сторон, и к самой жизни. Безразличие к жизни – вот девиз, позволявший ему выжить в такие минуты. И в те дни, что Родион жил на улице, а питался на помойке, это же чувство позволяло ему не сойти с ума и не сломаться. И однажды поняв это, он научился воспринимать всё, что готовила ему злая судьба, с потрясающим безразличием и спокойствием, чем всегда удивлял не только сверстников, расстраивавшихся от малейшей неудачи, но и взрослых. Только на вид Родион являлся ребёнком, но глубоко в душе этот десятилетний мальчишка с голубыми глазами и худощавой фигурой, многое повидавший и многое переживший, был твёрдым, как камень, и беспредельно убеждённым в своей правоте. Казалось, что никто и ничто в мире не могло остановить его от того действия, которое он задумал совершить. Никакие угрозы, побои и оскорбления не влияли на принятое им решение и не заставляли его хоть на миг усомниться в необходимости и правоте своих действий и желаний. И даже сейчас, стоя перед десятью членами комиссии, запросто могущей отправить его в колонию, Родион глядел на них не как провинившийся и нашкодивший ребёнок, но как гордый и убеждённый человек, без трепета смотрящий им прямо в глаза, чем немало обескураживал не только чиновников, видевших его впервые, но и воспитателей интерната.

«Вот нахал, – подумал Аркадий Вениаминович, – ничего не смущает этого грубияна. И даже в присутствии такого количества взрослых людей он продолжает стоять, нагло смотреть им в глаза и чуть ли не смеяться. Ну нет, это просто возмутительно. С этим необходимо кончать».