Сергей Богатков – Надлом (страница 7)

В эту минуту Григорий Александрович поменялся в лице. Его сухое и обычно бледное продолговатое лицо покрылось испариной, и на щеках появились некрасивые красные пятна. Он был вне себя от такого неожиданного сюрприза. Словно ведомый на казнь, он опустился на стул, плюхнул на пол старый портфель, глухо бухнувший чем-то тяжёлым, и, небрежно бросив перчатки на край стола, презрительно глянул на Аркадия Вениаминовича, будто пытаясь сказать ему: «Да, подвёл, подвёл ты меня, коллега. Не ожидал я от тебя такого…» Григорий Александрович понимал, что эта задержка как минимум минут на тридцать, а то и больше, и что теперь о театре не может быть и речи, и что его жена, премилейшая женщина и мать двоих детей, будет в очередной раз обманута из-за какого-то…

Но Григорий Александрович не успел окончить свою гневную мысль, поскольку Аркадий Вениаминович принялся делать запоздалый доклад. Он вытащил из портфеля папку с личным делом одного из воспитанников интерната и положил её перед собою на стол таким образом, что все присутствующие смогли прочитать написанное крупными буквами на лицевой стороне обложки имя – Рубанов Родион Николаевич.

Все члены комиссии вновь сделали задумчивые лица и приготовились слушать.

– Пожалуйста, Аркадий Вениаминович, – деловым тоном сообщила заведующая, – доложите, пожалуйста, всем присутствующим суть дела.

Григория Александровича передёрнуло. Он уже сто, а может быть, и тысячу раз слышал суть этого дела и прекрасно знал этого малолетнего преступника, этого негодника и выскочку Рубанова. Ведь он и сам неоднократно предлагал заведующей исключить его из интерната и закрыть раз и навсегда этот щекотливый вопрос. Но почему-то именно теперь, поздно вечером, когда начинаются выходные и когда он пригласил свою супругу в театр, всем понадобилось решать этот надоевший вопрос. Григорий Александрович сделался пунцовым и злым.

– Итак, господа, – начал Аркадий Вениаминович, – речь пойдёт об одном из наших воспитанников по имени Родион Рубанов. Он родился в N-ском посёлке нашего района. Его мать умерла при родах в поселковой больнице, и таким образом ребёнок остался один. После его выписки из родильного дома он был направлен на воспитание в известный всем нам детский приют для новорождённых детей, оставшихся без попечения родителей, «Малютка», где и провёл три первых года жизни, и лишь затем его перевели в наш интернат.

– Аркадий Вениаминович, – не выдержав, вмешался Григорий Александрович, – да вы расскажите, что он творит и за что мы все желаем его исключить из интерната. Вы об этом рассказывайте, а не про то, где и как он родился. Ну кому это интересно?

– Позвольте с вами не согласиться, Григорий Александрович, – веско произнёс один из государственных чиновников. – Для нас, – и он посмотрел на коллегу, сидевшего рядом с ним, – эта информация очень важна.

Григорий Александрович осёкся и замолчал. Он понимал, что теперь всё его торжественное выступление оказалось смазанным. И это расстроило его ещё больше. Он повернулся в сторону выступающего и за неимением лучшего принялся безмолвно и пристально глядеть на него.

Аркадий Вениаминович неторопливо продолжил:

– Ну так вот, господа, в три года Рубанов попал в наш интернат, и с тех пор уже семь лет мы пытаемся воспитать его и сделать из него человека. В первые два года пребывания в нашем интернате, то есть до пяти лет от роду, Рубанов кое-как ещё поддавался воспитанию. Однако позднее, когда ему исполнилось пять лет, его словно бы подменили. Он стал нервным, раздражительным, непослушным и злым.

– А кто были его родители? – спросил с места тот же самый представитель государства, что ещё недавно недружелюбно ответил Григорию Александровичу.

– О его отце нам ничего не известно, – пояснил Аркадий Вениаминович, – и даже сама мать не знала, кто является отцом ребёнка. А вот что касается матери, то тут ситуация предельно ясна. За несколько лет, прошедших со смерти её родителей, она окончательно спилась и опустилась. И всё это время она вела исключительно аморальный и противоестественный образ жизни, за что, собственно, и поплатилась. Но сейчас не об этом.

– А другие родственники у него есть?

– Нет, других родственников у него нет. По крайней мере, отец о себе не заявлял. Таким образом, Рубанов – круглый сирота.

– Понятно, – кивнул интересовавшийся чиновник. – Продолжайте, пожалуйста.

– Да, ну так вот, – возвращаясь к потерянной мысли, продолжал Аркадий Вениаминович, – начиная с пяти лет его поведение стало совершенно невыносимым. И чем старше он становился, тем хуже становилось его поведение. Да и не только поведение, но и отношение к людям вообще. У него нет друзей, все дети сторонятся его. Он нелюдим и мрачен не по годам. Он не может находиться в коллективе сверстников. Ему доставляет наслаждение видеть, как другие дети дерутся. В такие моменты он сам подзадоривает их на драку или принимает в ней активное участие, становясь на сторону то одного, то другого. Его цель не достичь компромисса, выявив победителя и тем самым окончив борьбу, но напротив, он старается создавать всё новые и новые конфликтные ситуации, он желает, чтобы злость и раздражение не проходили никогда. Многие дети, даже те, что старше, просто боятся его. У него страшный, неподвижный и какой-то недетский взгляд. Он не по-детски угрюм и мрачен, замкнут и молчалив. Он может молчать несколько дней кряду, не проронив ни слова, будто немой. Зато потом внезапно способен накричать на любого из своих сверстников, да так, что у многих после этого начинается настоящая истерика.

– Вы показывали его врачу? – спросил всё тот же чиновник.

– Конечно, показывали, – ответил Аркадий Вениаминович. – С ним систематически работает наш психолог, невропатолог, педиатр.

– И каковы результаты?

– Все врачи сходятся в одном: в целом ребёнок вполне здоров и адекватен, но, несмотря на это, он страдает повышенной нервной возбудимостью, развившейся, скорее всего, вследствие хронического алкоголизма его матери в период беременности.

– Ну так почему вы считаете, что его нужно исключить из интерната? Что такого страшного он натворил, кроме того, что вы уже рассказали?

– В прошлом месяце он схватил нож и бросился на одного из детей, и если бы я вовремя не подоспел, то произошла бы трагедия.

– Почему он это сделал?

– Как он пояснил, за то, что его избили в группе, устроив ему тёмную.

– Это действительно было? – строго спросил чиновник.

– Да, – скупо ответил Аркадий Вениаминович.

Надежда Павловна стыдливо отвела глаза в сторону. Валентин Петрович тоже как-то неуютно поёжился на стуле и повернул голову к окну.

Все присутствующие прекрасно понимали, что подобные случаи в интернатах далеко не редки, но говорить об этом открыто было не принято.

– То есть нет, – старался поправиться Аркадий Вениаминович, – вы меня не так поняли. Может быть, и не было этого, но дети говорят…

– Продолжайте, продолжайте, Аркадий Вениаминович, – спокойно ответил чиновник, – мы вас прекрасно и правильно понимаем. Продолжайте, пожалуйста.

– Ну так вот, – продолжал воспитатель, – а на прошлой неделе на уроке рисования он достал из кармана неизвестно откуда взявшийся камень и разбил им окно в классе только за то, что учитель рисования выставил его из класса, чтобы он не мешал рисовать другим детям. И надо сказать, что подобные случаи повторяются систематически. Каждую неделю он совершает что-то серьёзное, типа битья стёкол, драк со сверстниками, откровенного саботажа уроков или оскорбления учителей. И почти ежедневно на него жалуются все воспитатели и дети, уставшие от его наглых выходок. Буквально две недели назад он сломал девочке руку, просто ради забавы, столкнув её с лестницы. И несмотря на столь малолетний возраст, он прекрасно понимает значение своих действий и совершенно не раскаивается в своих поступках, какое бы наказание к нему ни применялось. Более того, после применения наказания он становится ещё более агрессивным и злым. Помимо этого, он никогда не забывает ни одной обиды, нанесённой ему. Он помнит их, таит, скрывает в себе и при первом удобном случае мстит. Рубанов очень мстителен, и мстителен до такой степени, что некоторые из учителей даже не хотят с ним связываться. Из-за него страдают не только отдельные дети и группа – страдает весь интернат, страдает имидж нашего заведения и доброе имя Надежды Павловны. И уже сейчас можно с уверенностью сказать, что из него вырастет настоящий преступник, и мы не знаем, как можно это предотвратить. Рубанов не ребёнок, но настоящее чудовище. Вот, видите, – добавил Аркадий Вениаминович в самом конце своего монолога, указывая рукой на лежащую перед ним папку, – это личное дело Рубанова, и оно в пять раз толще, чем аналогичные дела его сверстников. А знаете почему? А всё потому, что оно сплошь состоит из докладных учителей, которые они еженедельно пишут на имя Надежды Павловны, жалуясь на Рубанова. Каждый из вас может их почитать и убедиться во всём этом лично. Хотя здесь, – сказал Аркадий Вениаминович, снова показывая на папку, – нет и десятой доли того, что на самом деле творит этот Рубанов. Здесь описаны лишь самые вопиющие случаи его поведения, такие как драки, нападения на сверстников, умышленное уничтожение имущества интерната и оскорбление воспитателей. О более мелких проступках, ставших для Рубанова нормой поведения, мы уже и не говорим. И я, как педагог с двадцатилетним стажем, считаю своим долгом ответственно заявить, что, несмотря на свой малолетний возраст, Рубанов – это настоящее чудовище, которому не место в детском коллективе нашего интерната.