Сергей Богатков – Надлом (страница 2)

Много раз за все эти восемь месяцев беременности она пыталась спровоцировать выкидыш. Она сидела в горячей ванне, в исступлении ходила по лестнице взад и вперёд, беспробудно пила, часто курила и сознательно не наблюдалась у врача. Но ничего не помогало. Ребёнок решительно не желал умирать. Он цеплялся за жизнь, словно сорняк, он высасывал из организма матери всё, что помогало ему выжить, он боролся за существование, как может бороться приговорённый к смерти, до конца, до последней секунды. Иногда Вере казалось, что внутри неё растёт какое-то чудовище, с которым она никак не может совладать, страшное и независимое, бросившее ей, матери, смертельный вызов.

Так проходили неделя за неделей, месяц за месяцем. И несмотря ни на что, ребёнок рос и развивался во чреве матери, забирая себе ту слабую жизненную энергию, что ещё как-то теплилась в измученном и ослабшем теле Веры.

Эта беременность не украшала Веру, но, наоборот, забирала последние соки, опустошая её не только физически, но и морально. Вера не хотела этого ребёнка, она стыдилась его, мучилась от этого бремени и страдала. Она уже решила для себя, что если он всё-таки родится, то она не будет забирать его себе, но отдаст в детский дом, откажется от него так же, как отказалась от двух своих так и не родившихся детей. И принимая это чудовищное решение, она считала, что поступает правильно, поскольку искренне полагала, что нет ничего хуже, чем нежеланный ребёнок. Единственное, о чём она действительно жалела, – так это о том, что не избавилась от него раньше, на ранних сроках беременности, как избавилась от тех двух неродившихся детей.

Теперь уже сложно сказать, что побудило Веру к принятию таких ужасных решений: то ли подорванное за долгие годы одиночества и нищеты психическое состояние, то ли отсутствие веры в будущее, то ли полная потеря жизненных ориентиров из-за чрезмерного увлечения алкоголем, то ли ещё что-то. Но одно можно сказать наверняка: Вера категорически не желала так жить, не хотела рожать детей, поскольку уже считала себя погибшей, почти мертвецом, а мертвецы, как известно, не рожают детей.

Два раза за эти годы она пыталась наложить на себя руки, но оба раза её чудом спасали. Впервые решив свести счёты с жизнью, она порезала себе вены, но случайно вошедший в дом сосед вырвал нож из её рук и перевязал первой попавшейся тряпкой вспоротые руки. Кровь остановилась, и Вера осталась жива.

Спустя год в порыве безумного отчаянья она привязала верёвку к потолочной балке, завязала петлю и встала на табуретку. Но вошедшая в этот момент ватага пьяных товарищей и в этот раз помешала ей свести счёты с ненавистной жизнью. И хотя она успела толкнуть табуретку ногой, но была поймана подоспевшими пьяницами и вытащена из петли. На этот раз её положили в районную психиатрическую больницу, где она провела чуть больше двух месяцев, после чего возвратилась обратно.

Иных попыток добровольно уйти из жизни она не предпринимала, смирившись со своей участью и продолжая стремительно и необратимо опускаться на самое дно.

Вернувшись в комнату после холодного умывания, Вера натянула на себя старый, поношенный свитер, заметно вытянутый со стороны живота и оттого больше похожий на мешок, надела широкую юбку, застегнула молнию на сапогах и, накинув сверху дряблое пальто, вышла в сени.

В тёмном запылённом углу лежали несколько мешков, где небрежно хранились выросшие на собственном огороде кабачки, картофель, свёкла и крупные кочаны капусты. Помимо этого, никакой еды в доме не осталось.

Вера была очень голодна. Она ничего не ела уже практически два дня. Да и вообще, уже давно Вера перестала готовить себе еду и питалась лишь тем, что приносили в дом её непутёвые товарищи. И сейчас, чтобы хоть как-нибудь утолить голод, она решила пойти на базарную площадь и продать соседке, жившей на соседней улице и торговавшей на рынке овощами, лежавшие в мешке кабачки.

Вера часто поступала таким образом. Она приносила соседке свои овощи, а та, то ли из жалости к Вере, то ли из-за хорошего отношения к её покойным родителям, всегда принимала их по той цене, за которую продавала сама, не получая при этом ни копейки прибыли. И этот способ заработка оставался для Веры единственным доступным, и потому до самого последнего времени Вера старалась ухаживать за огородом и самостоятельно выращивать овощи, чтобы впоследствии обменять их на деньги.

Вот и теперь, решив продать несколько кабачков, она надеялась купить себе продуктов и утолить наконец замучивший её голод.

Выйдя в сени, Вера вытащила из-под груды старого тряпья какую-то драную сумку, подошла к мешку с кабачками и, наклонившись, принялась перекладывать в неё кабачки. Она положила один кабачок, затем второй, третий, хотела положить четвёртый, но в этот момент внизу живота она вновь почувствовала острую боль. Вера бессильно осела на пол и повалилась на картофельный мешок. В пустынных сенях раздался приглушённый стон. Вера схватилась руками за живот и, сложившись пополам, тихо заплакала.

– Ну когда, когда всё это кончится?! – надрывно и отчаянно проговорила она. – Как я устала от всего этого, боже, как я устала.

После этих слов она опустила голову на грязный пол и закрыла глаза.

Вера не знала, сколько времени пролежала на полу, но когда наконец открыла глаза, за окном было уже почти светло и мутное ноябрьское утро неохотно вступало в свои права.

Собравшись с силами, Вера поднялась и встала на ноги. Живот отпустил. Боли она не чувствовала. Приведя в порядок разбежавшиеся мысли, она нагнулась и подняла сумку с находящимися в ней тремя кабачками. Но большой вес овощей, тут же отдающийся в животе ноющей болью, не позволил ей даже до двери донести сумку. Снова опустив её на пол, Вера выложила из неё самый большой кабачок и лишь после этого подняла сумку вновь, вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

На улице было промозгло и сыро. Мелкий дождь со снегом яростно хлестал по лицу и глазам, заставляя всех прохожих опускать головы и прятать недовольные лица от холодной и колючей воды. Люди шли по своим делам, закрываясь зонтами, с повязанными до глаз шарфами и поднятыми воротниками, чтобы ноябрьский снег вперемешку с дождём не залетал за шиворот и противно не стекал леденящими каплями по тёплому телу.

Миновав старую покосившуюся калитку, Вера вышла на дорогу и направилась в сторону базарной площади, до которой в хорошую погоду было ходьбы приблизительно двадцать минут. Но, шатаясь от слабости и голода, еле-еле вытаскивая постоянно увязавшие в раскисшей поселковой грязи ноги, Вера шла настолько медленно, что её путь занял не менее часа.

Пройдя вдоль узкой наезженной колеи между одноэтажными домами и миновав здание поселкового магазина, что расположился на перекрёстке двух улиц, она вышла на асфальтированную, но давно разбитую и сплошь покрытую непролазными ухабами дорогу, навесила на плечо тяжёлую сумку и поплелась в сторону базарной площади. Редкие машины проезжали мимо Веры, брызгая из-под колёс холодной осенней грязью и талой водой, отчего подол её платья стал совершенно мокрым и больше похожим на старое рубище нищего бродяги. И вот именно в таком неприглядном виде, ссутулившись и ни на кого не глядя, превозмогая усталость и противную боль внизу живота, Вера вошла на территорию рынка.

Многие из встречающих Веру людей узнавали её. Кто-то здоровался, на что Вера неохотно отвечала слабым кивком, а кто-то, завидев её издалека, просто отворачивался, делая вид, что занят другим делом, чтобы избавить себя от неприятной необходимости приветствия.

Её трагическая судьба была известна чуть ли не половине посёлка. Некоторые люди относились к ней снисходительно и даже жалели, но многие, скорее даже большинство, грубо осуждали её и безжалостно винили в том положении, до которого она докатилась. Они брезгливо смотрели ей вслед, отворачивались и уводили подальше своих детей, чтобы те не видели это серое, бесстыжее и безобразное существо в женском обличье.

– Да посмотри же на себя, Вера, в кого ты превратилась, на кого ты стала похожа?! – кричали ей вслед бывшие школьные подруги, случайно встречавшиеся ей на улице. – Да ведь на тебя смотреть невыносимо. Стыдно, Вера, ну как же тебе не стыдно?

– А вы не смотрите, коли стыдно, – с раздражением отвечала Вера, стараясь как можно быстрее отвернуться от них и уйти прочь.

В последнее время Вере стали невыносимы не только эти брезгливые взгляды, словесные и немые укоры, откровенное презрение, но даже и жалость. Она ненавидела, когда её начинали жалеть.

– Ну какое вам всем до меня дело?! – резко отвечала она любому, кто начинал жалеть её и причитать, как это обыкновенно делали пожилые женщины. – Ну что вам всем от меня нужно?! Да отстаньте же вы от меня наконец! Все, все, отстаньте от меня! – кричала обезумевшая от негодования Вера.

Увидев такое поведение, люди шарахались от неё, как от прокажённой, и быстро отходили в сторону, чтобы лишний раз не привлекать внимание окружающих, но зато в другой раз больше не пытались к ней обращаться, оставляя её в покое.

Вот и теперь Вера шла по рынку и ежеминутно чувствовала на себе пренебрежительные взгляды прохожих, отворачивающихся при встрече, но затем долго смотрящих ей вслед.