Сергей Богатков – Надлом (страница 1)

Сергей Богатков

Надлом

Роман

Мы знаем, кто мы есть,

Но не знаем, кем мы можем быть.

Уильям Шекспир

I

Главный врач единственной в посёлке старой больницы уже несколько часов сидел без дела у себя в кабинете и угрюмо глядел в окно. Посетителей не было с самого утра. Мелкий моросящий дождь со снегом, подгоняемый сильными порывами холодного ветра, нервно хлестал по стеклу, стекал маленькими змейками на алюминиевый подоконник и художественно размывал нерадостный пейзаж давно облетевшего яблоневого сада, растущего за окном.

Старые больничные часы вяло отсчитывали тягучие и сырые, словно ноябрьский туман, минуты, а тяжёлые серые тучи, низко висевшие над облупленным двухэтажным зданием больницы, лишь дополняли своей мрачностью и без того унылую и безотрадную обстановку провинциального посёлка.

Медленно отвернувшись от окна и глубоко вздохнув, врач поднялся со скрипучего стула, подошёл к широкому стеклянному шкафу, стоящему у противоположной стены кабинета, и вытащил оттуда несколько больничных карт, после чего снова уселся на прежнее место и принялся неторопливо листать некоторые из них, чтобы за чтением и проверкой немного скоротать время.

В кабинете вновь воцарилась необычайная тишина, и в этой странной тишине отчётливо слышался лишь шум дождя, редкое поскрипывание старого стула главврача, слегка умножаемое эхом пустынного коридора, да привычное шарканье по дощатому полу ног дежурных санитаров и медсестёр, без дела слоняющихся взад и вперёд по тёмному коридору первого этажа.

А в это же самое время на центральной базарной площади посёлка случилось необычное и трагическое происшествие, которое, в свою очередь, и предоставило сюжет для нашего рассказа. А произошло вот что…

В то воскресное утро Рубанова Вера проснулась очень рано, ещё до рассвета, спустила ноги с кровати и, не вставая с неё, крепко задумалась. Плохо было на душе у Веры, гадко и тоскливо. Ясное осознание того, что жизнь не удалась и что она в свои годы уже ничего не сможет изменить, давило тяжким грузом на совершенно расшатанную за долгие годы одиночества психику. Несмотря на вполне молодой возраст, Вера чувствовала себя глубокой старухой. Да и внешне она не выглядела на свои двадцать восемь лет, а казалась значительно старше. Когда-то приятное и даже красивое лицо её за последние несколько лет осунулось и сильно похудело. На её лбу, щеках и подбородке появились морщины, кожа пожелтела и сделалась дряблой. Под глазами образовались неприглядные синяки и отёки, а стройная фигура исчезла совершенно. Потеряв веру в жизнь, она перестала заботиться о своём здоровье и внешности и оттого, как признавали все соседи и знакомые, таяла на глазах, что, по сути, являлось горькой правдой. Да и биография Рубановой Веры была короткой и не по возрасту трагичной.

Десять лет назад, едва Вера успела окончить поселковую школу, скоропостижно скончалась её мать Рубанова Валентина Петровна, а двумя годами ранее умер отец – Рубанов Николай Николаевич. А кроме родителей, у Веры никого не было. Так, в возрасте неполных восемнадцати лет, Вера осталась совершенно одна, что стало для неё катастрофически страшным ударом, который она так и не смогла пережить.

Первое время после смерти матери она продолжала жить на те сбережения, что остались ей от родителей, а когда они закончились, то, не имея полноценной профессии, она вынужденно устроилась на работу посудомойкой в одну из поселковых столовых, расположенных на территории небольшого предприятия. Однако, отработав там всего несколько месяцев, она оказалась уволенной за частые прогулы и неряшливое отношение к работе. В последующие годы так случалось неоднократно. И в этот тяжёлый период Вера начала пить. Вначале немного, затем чаще, а через несколько лет она спилась окончательно и бесповоротно. И уже в двадцать лет, не имея денег, профессии и надежды на будущее, она поняла, что в этой жизни она уже не способна ничего изменить, а поддавшись однажды искушению непротивления злу, прекратила всякую борьбу и поплыла по течению, несущему её в пропасть.

В эти тяжкие годы безысходности и тотального одиночества, что суждено было пережить Вере, в её небольшом, частном доме, на окраине посёлка, по наследству доставшемся ей от родителей, начали появляться люди, которых в народе принято называть забулдыгами, пьяницами, тунеядцами, а также награждать всеми прочими нехорошими эпитетами. И с тех самых пор старенький, но довольно уютный деревенский домик Рубановых, построенный ещё прадедом Веры, на долгие годы превратился в место сбора всей поселковой шпаны, беспробудно пьющей, шумящей и безжалостно пропивающей свои молодые жизни. В итоге когда-то чистый и ухоженный бревенчатый дом постепенно превращался в пьяный притон. Буквально за пару лет дом заметно обрюзг и покосился, будто не выдерживая той позорной и унизительной участи, на которую обрекли его за эти годы. Внутри избы царил совершеннейший хаос. Деревянные полы не мылись месяцами, ковровые дорожки истоптали до такой степени, что их пришлось выкинуть, горы грязной посуды лежали в раковине без всякой надежды на мытьё. Большинство ценных вещей, хранившихся в доме, разворовали во время беспрерывных пьяных дебошей и безумного веселья. Всё дошло до такой степени безрассудства, что стоявшая долгие годы дубовая мебель также оказалась безжалостно пропитой.

Так постепенно старое семейное гнездо Рубановых безвозвратно разорялось и приходило в полную негодность. И даже плодоносящие деревья в саду, не видя должного ухода, с каждым годом давали всё меньше и меньше плодов, старели и чахли вместе с измученным домом.

Соседи, что помогали Вере в первое время после смерти матери, отвернулись от неё, когда поняли, что, никого не слушая и ни на кого не надеясь, Вера окончательно начала терять человеческий облик. Да и сама Вера, понимая свою безысходность, перестала общаться с ними. Глубоко в душе она понимала, что с таким образом жизни у неё нет и не может быть никакого будущего. Но она и не хотела будущего. Она не думала и не заботилась о нём. А в те редкие дни, когда по странному стечению обстоятельств в её доме не происходило очередного сборища, а из организма выходил оставшийся алкоголь, она могла видеть своими собственными глазами ту чудовищную степень унижения и низости, до которых она довела и себя, и семейный очаг. В такие дни ей хотелось умереть.

И теперь, свесив ноги с кровати и молча взирая по сторонам, Вера могла видеть лишь горы пустых бутылок, небрежно распиханных по углам, разбросанные по полу сигаретные окурки, крупные ошмётки уличной грязи да немой укор маминой иконы, висевшей в углу под самым потолком, чудом сохранившейся от разграбления и видевшей всё, что происходило в доме все эти годы.

Не выдержав обжигающего взгляда иконы, Вера отвернулась. Затем она медленно спустилась с кровати, встав босыми ногами прямо на грязный пол, и, придерживаясь рукой за облезлые стены, вышла на кухню, открыла кран и умылась холодной водой. После этого сонное состояние исчезло, голова немного прояснилась, но продолжала болеть. Болел и живот. Эту тянущую, ноющую и почти что не прекращающуюся боль внизу живота она ощущала уже несколько дней. Она ненавидела свой большой округлый живот. И, несмотря на постоянную боль, она не желала идти в больницу, поскольку и без того прекрасно знала диагноз. Уже дважды в своей недолгой жизни она искусственно прерывала нежеланную беременность, делая аборт. И вот теперь она оказалась беременна в третий раз. И так же, как и тогда, она не хотела иметь детей, она даже не знала, кто может быть отцом ребёнка, растущего у неё в животе, а из всех мужчин, приходивших к ней в дом, никто не желал признаваться и брать на себя такую ответственность. И этот ещё не родившийся ребёнок был уже никому не нужен. Понимая это, Вера ненавидела себя, ненавидела мужчин и оттого ненавидела свой живот. Она бы и в этот раз прервала беременность, но не успела, поскольку обратилась в клинику слишком поздно и врачи отказались делать аборт. И с того дня Вера стала вынужденной заложницей своего живота и ненавистного ребёнка, которого она не ждала.

Но так было не всегда. Когда Вера была ещё маленькой девочкой и жила вместе со своими родителями, она часто мечтала о том, что, когда она вырастет и станет взрослой, у неё обязательно будет любящий муж и много детей. Она строила в своём детском воображении красивые картинки будущей жизни. И всё это ей представлялось тогда прекрасным и милым: и маленькая детская кроватка, и детские игрушки, и стоявшая в её комнате лошадка-качалка, которую она желала подарить своему малышу. Всё это казалось тогда таким реальным, таким близким и легко осуществимым, что стоило лишь немного подождать – и весь этот сказочный мир сам придёт и постучится в окно.

И даже теперь, спустя много лет, когда жизнь распорядилась совсем не так, как ожидала Вера, она иногда, в краткие минуты сентиментальности, вызванные к жизни детскими воспоминаниями, задумывалась о том, кто же сидит у неё в животе: мальчик или девочка? Но, задумавшись об этом, она с яростью гнала от себя эти глупые, бестолковые, никчёмные мысли, злилась на себя, била себя по животу и, лишь почувствовав сильную боль, сгибалась пополам и бессильно опускалась на кровать.