Сергей Байбородин – СВОим пером (страница 3)
Вдруг он боковым зрением заметил, как по крылу машины скользнула тень. Даже скорее не заметил, а почувствовал каким-то шестым чувством. В ту же минуту послышалось характерное жужжание.
«Дрон, твою мать! – резанула его острая как бритва мысль. – Откуда он в это время?»
В кузове оставались бойцы, которых он должен был высадить на Иве. Внутри похолодело, сердце бешено забилось, на скулах проступили желваки, побелели костяшки пальцев, вцепившихся в руль.
«Сука, если он сейчас лупанёт по кузову, у меня там двенадцать пацанов. Накроет всех разом», – мелькнула мысль.
Не раздумывая, он распахнул дверь кабины, вскочил на подножку и диким голосом заорал:
– Дро-о-о-о-о-о-о-о-он-н! Все из машины и в кювет! Давай галопом, считаю до трёх и даю газу!
Бойцы будто ждали этого приказа. Не открывая борта, горохом высыпались из кузова, залегли вдоль обочины. Ингуш заскочил в кабину и что есть силы вдавил гашетку в пол. Горыныч мало того что не стал на дыбы – издав утробное рычание раненого льва, рванул вперёд. Дрон тем временем уже развернулся и лёг на боевой курс, стремительно приближаясь к машине.
«Ну вот и всё, отвоевался ты, Боря», – успел подумать Ингуш.
Перед глазами, как в замедленном кино, мелькнул берег озера, где после войны он хотел заняться разведением рыбы, и жена Надюха в лёгком ситцевом сарафане, стоящая на нём. Он уже машинально круто завернул баранку влево и ударил по тормозам.
Удар дрона пришёлся по правой двери. Оглушительный взрыв сменился невыносимым, до тошноты звоном в ушах.
«Живой», – подумал Ингуш, открыл глаза и огляделся по сторонам.
В кабине никого не было. В двери зияла огромная дыра, стёкла вылетели. Кто-то, второпях выскакивая из кабины, оставил свою броню – она упала на дверь и приняла на себя весь основной заряд, чем спасла его от неминуемой гибели.
«Кто же здесь сидел? Надо будет пузырь поставить за броню», – не к месту подумал он. Хотя, что к месту, что не к месту, в ситуации, когда смерть чудом обошла тебя стороной секунду назад, не скажет никто.
Мгновение несёт свой стремительный бег…
Двигатель «Урала» работал, и это давало надежду. Немного придя в себя, Ингуш, превозмогая тошноту и головокружение, снова вдавил педаль в пол – направил машину в укрытие.
Почти в ту же минуту раздались характерные хлопки миномётных выходов. Свист, который ни с чем не спутаешь, – и первые снаряды легли в какой-то паре десятков метров от бойцов. Небо почернело от дыма, комья земли летели на головы, приторный запах тротила неприятно щекотал в носу. Сквозь грохот разрывов были слышны стоны – видать, кого-то зацепило. С КП взлетела красная ракета.
– Командир! Бек и Шахматист триста! – крикнул Бабай.
– К бою! Рассредоточиться, занять позиции! – заорал Маэстро. – Бабай, Гром, Касьян, раненых в укрытие! Вот суки, как они нас подловили, ладно, будем умнее, – то ли кому-то из бойцов, то ли самому себе сказал он.
Бабай перекатился через плечо, подхватил раненого Бека и волоком стянул его в окоп. Шахматиста следом стянули туда же Гром с Касьяном. Раненых перевязали и остановили кровотечение.
Со стороны лесополки гавкнули в ответ сто двадцатые миномётной батареи отряда, а ещё через пару минут над головами пронёсся рой шмелей. Это соседи из арты засекли координаты нациков по выходам и накрыли их пакетом «Града».
Всё закончилось так же внезапно, как и началось. О произошедшем напоминали только свежие воронки от разрывов.
Бойцы по отходному окопу добрались до машины – нужно было разгрузить вещи и провиант. Собрались под Ивой, и вот уже снова шутки, смех, анекдоты, как будто и не было боя, не было смертельной опасности минуту назад.
Пошатываясь, подошёл Ингуш, ещё чумной от взрыва.
– Командир, прикинь, кто-то в кабине броню забыл, только благодаря ей и остался живой.
– Ты чего, сын калмыцких степей, головой ударился сильно? Это моя броня, не до неё было, когда выскакивал, а то сейчас бы моя пятая точка была, как твоя дверь, на британский флаг похожа, – засмеялся он.
Бойцы дружно подхватили шутку, и вот уже гогот пронёсся по окопам.
Философия жизни на войне особенная: кто хоть раз побывал в такой ситуации, никогда уже не посмотрит на мир прежним взглядом. Она более правильная, что ли, поскольку очищена от всей бытовой мишуры, более простая и понятная. Что-то фундаментально ёмкое и основополагающее ломается в человеке прежнем, что-то незримое, но более глубокое и настоящее рождается в его душе, в его сердце и мыслях.
Здесь жизнь и смерть друзей, здесь не оплакивают павших – им говорят: «До встречи, братское сердце».
Человек войны совсем другой человек – он ближе к миру, ближе к Богу. ОН ВОИН!!!
Галчонок
Весна на Запорожье благоухала всеми красками. На клумбах красовались своими шикарными бутонами тюльпаны, нарциссы, лилии, петунии, украшали каждый двор шёлковым ковром, застилали улицы абрикосы, вдоль тротуаров, горделиво покачивая белыми свечами, возвышались каштаны. Мир играл всеми цветами радуги и представлял собой идиллию, за некоторым исключением. Была война со всей её разрушительной силой, трагедией и горем людей, страданиями и отчаяньем.
В центре села, где разместились на отдых добровольцы, располагался продуктовый магазин. Он служил чем-то вроде места встреч, обмена информацией и объявлений для жителей. Связь работала с перебоями, если работала вообще, поэтому, чтоб узнать последние новости, поделиться своими, люди собирались у магазина.
К магазину, размесив колёсами не успевающую подсыхать грязь, подъехал военный «Урал», натужно рыкнул, обдав стоявших рядом людей горячим смрадом соляры, и затих. Зуб откинулся на сиденье, потянулся.
– Ну ты иди, а я пока покурю, – обратился он к сидящему рядом бойцу.
Шаман открыл дверь, поставил ноги на порог, примериваясь, как спрыгнуть так, чтобы попасть на сухой островок.
Его внимание привлекла девчушка лет пяти, стоявшая у заборчика. Она что-то старательно рисовала прутиком на земле. Кудряшки золотисто-русых волос то и дело спадали ей на лицо, и она терпеливо убирала их назад. Одета она была как-то не по сезону – в серую болоньевую куртку, из-под которой выглядывало сиреневое платье, в осенние сапожки, хотя на дворе было градусов двадцать тепла. Девочка была неухоженная: ручки и личико давно не видали мыла, потëртая курточка засалена, заношенное платьице тоже давно не видело стирки.
«Откуда она здесь? Почему одна? Почему в таком жалком виде?» – задал вопросы сам себе Шаман, спрыгнул с подножки и направился к магазину.
Девочка, увидев военного, оживилась и направилась в его сторону.
– Дядько солдат, будь ласка, купи мэнэ хлиба и цукэрку, я кушать хочу, – смешивая украинский и русский языки, обратилась к нему девочка.
Она запрокинула голову и старалась заглянуть в его глаза.
Шамана поразил её взгляд: это был взгляд взрослого человека. Голубые, широко открытые глаза ребёнка были наполнены каким-то совершенно взрослым смыслом. Так смотрят на мир люди, пережившие трагедию, испытавшие на себе нелёгкие удары судьбы. Но откуда у ребёнка такой печальный опыт? Хотя он помнил этот взрослый детский взгляд с юности своей.
Когда-то, ещё в восьмидесятые годы, в его селе жила многодетная и неблагополучная семья. В семье ребятишек было семь ртов – мал мала меньше. Родители пристрастились к спиртному и воспитанием не занимались. Дети были предоставлены сами себе. Они часто, босые и чумазые, бегали по селу с одной только надеждой – найти что-то покушать. Правда или нет, но он слышал от сверстников, что родители их кормят, как поросят, комбикормом. Сердобольные соседи частенько подкармливали босоногую команду и нет-нет да и вещички какие им отдавали.
Вспомнился Шаману пацанёнок Колька Светлов – такая фамилия была у всех ребятишек. Это было первого сентября. Как раз перед его призывом в армию они с мамой провожали в первый класс его младшую сестрёнку Женьку. Колька Светлов тоже шёл в первый класс. Тогда у школы и увидел его Шаман. На нём была старая-престарая, с потрёпанными обшлагами и воротником рубашка, которая когда-то была белая, и залатанные в нескольких местах штаны. За спиной у Кольки висел ранец, в котором в школу ходило не одно поколение. Колька был сам, без родителей. Видимо, те, как всегда, кутили, и им не было до него никакого дела.
Сергею, так звали Шамана в обычной мирной жизни, стало до слёз жалко этого мальчишку.
«Ну что они десяти рублей не нашли, чтоб одеть парнишку в школу? Каких-то две бутылки водки. Или она им дороже собственного сына? Наверное, так и есть», – размышлял Сергей, стоя у крыльца школы.
Вот тогда он и увидел этот взрослый взгляд ребёнка, от которого становилось не по себе. После школьной линейки мама Сергея Татьяна Фёдоровна позвала домой к себе Кольку. Накормила его наваристым борщом. Пока тот уплетал за обе щёки, она достала из шкафа детские рубашки Сергея. Почему она их хранила? Известно было только ей самой и Богу. Рубашки были ношеные, но, по сравнению с Колькиной, казались совершенно новыми. Татьяна Фёдоровна была хорошей хозяйкой. Рубашки сияли чистотой и были отутюжены. К ним нашлись штаны и уже совсем неожиданно детские сандалии.
Колька просто оторопел от такого подарка. В его глазах читались одновременно и восторг, и восхищение. Ребёнок был счастлив. Татьяна Фёдоровна собрала кой-какие гостинцы, сложила подарки в пакет и проводила парнишку до ворот.