Сергей Баранов – Сэм Паттерсон. (черновик) (страница 6)

Двери лифта открылись, и он шагнул в офис, где воздух пропитался страхом. Гул голосов стих, едва он появился, и взгляды коллег скользнули по нему, как по приговоренному. Мистер Пиг уже орал на кого-то, его голос, хриплый и резкий, срывался на звериный рык. Сэм замер, чувствуя, как пот выступает на лбу, а ладони становятся такими мокрыми, будто с них капает вода. Горло пересохло, и он сглотнул, пытаясь унять дрожь.

Толстый, словно хряк, и с отталкивающей внешностью Мистер Бигмэн Пиг метался по офису, выискивая новую жертву. Сотрудники шептались, пряча глаза, чтобы не привлечь его внимания. Сэм уловил обрывок разговора: «Пиг с утра в ярости, кто-то облажался с отчетом». Напряжение висело в воздухе, удушающее, как дым. Пиг, пятидесяти шести лет, был негодяем, какого еще поискать. Его круглое лицо, лысая голова и живот, входящий в комнату раньше него самого, делали его похожим на разжиревшую свинью – холеную, в дорогом костюме, но свинью.

Он был одет в темно-коричневый, почти шоколадный костюм, такой огромный, что в него влезли бы двое клерков. Издалека Пиг выглядел как расплывчатое коричневое пятно. Рубашка, расстегнутая на груди, открывала редкую растительность и золотую цепь – символ власти, достойный цыганского барона. На правой руке сверкал перстень с красным камнем, будто впитавшим кровь подчиненных. Одежда была щегольской, но со вкусом, что только подчеркивало его мерзость. Пиг не был женат, но его масляные взгляды, скользящие по молодым сотрудницам, выдавали гнусные мысли. От одной мысли об этом Сэма передернуло.

Пиг был воплощением тирана, упивающегося страхом своих «навозных червей». Он оскорблял подчиненных, не стесняясь: «негодяи», «помои», «коровьи лепешки». Его любимое – «Эй, плевок на моем ботинке, шевелись!» – звучало как что-то обыденное. Он наслаждался, видя, как сотрудники съеживаются под его взглядом, и его гнев был не просто реакцией, а частью его натуры, питавшейся унижением других. Перед партнерами же он юлил, готовый лебезить ради их денег, и эта двуличность делала его еще омерзительнее.

Сэм, стараясь не дышать, прошмыгнул к своему столу, надеясь остаться незамеченным. Но Пиг, словно хищник, учуял его.

– А, Сэм Паторсон! – взревел он, и его голос прогремел, как раскат грома. Он подскочил к Сэму, нависая над ним, пыхтя от ярости, и ткнул толстым пальцем ему в грудь. – Ходишь на работу, когда вздумается, щенок? Опоздал на два, черт возьми, часа! Ты что, решил, что этот офис – твой личный сарай?

– Извините, я проспал, мне нездоровилось, кажется, я заболеваю, – пролептал Сэм, чувствуя, как голос дрожит.

– Плевать мне на твои сопли! – рявкнул Пиг, брызжа слюной. Его лицо покраснело, глаза сверкали злобой. Он ударил кулаком по столу Сэма, заставив кружку подпрыгнуть. – Ты – никчемный слизняк, Паторсон! Руки у тебя растут из задницы, а мозги – как у дохлой рыбы! Ты – собачий помет, плывущий по канализационным трубам, и место тебе там, среди дерьма!

Сотрудники замерли, боясь шелохнуться. Пиг обернулся к ним, его туша качнулась: «Недоумки, чего вылупились? За работу, или я вас всех вышвырну!» Все уткнулись в мониторы, а Сэм стоял, как под прицелом, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Знаешь что, Сэм? – вдруг сказал Пиг, понизив голос до слащаво-угрожающего шепота. Он похлопал Сэма по плечу, но его пальцы сжали ткань пиджака, как клещи. – Хватит орать на тебя, бедняжку. Тебе ведь правда нездоровилось, да? Бедный, больной мальчик…

– Да, – робко ответил Сэм, сбитый с толку этим тоном.

– Я больше не буду тебя доставать, – продолжал Пиг, его губы растянулись в змеиной улыбке.

– Спасибо, сэр, – выдохнул Сэм, цепляясь за призрак надежды.

– Не за что, – Пиг наклонился к его уху, и его горячее дыхание обожгло кожу. – Ты уволен, – прошептал он медленно, смакуя каждое слово, и его глаза загорелись злобной радостью. – Выметайся, пока я не вызвал охрану.

Босс развернулся и ушел в кабинет, его шаги сотрясали пол. Слова «Ты уволен» эхом звучали в голове Сэма, как похоронный звон. Он не мог поверить. Работа, последняя ниточка, связывающая его с нормальной жизнью, оборвалась. Пустота и тоска затопили душу, будто ледяная вода.

Офис гудел: стучали клавиатуры, звонили телефоны, но для Сэма звуки слились в глухой шум. Коллеги избегали его взгляда, кто-то шептался, кто-то притворялся занятым. Их равнодушие резало, как нож. Сэм медленно встал, взял портфель и, словно в тумане, побрел к выходу. Каждый шаг отдавался болью, будто он покидал не офис, а последнюю надежду. Дверь лифта закрылась за ним, и он остался один, глядя в пустоту, где отражалась его разбитая жизнь. Все произошло так быстро. Ему даже не было смысла перечить своему боссу. Он сам виноват, достточно часто он испытывал терпения мистера Пига, а тот не сильно-то церимонился с подчиненными. Ведь незменимых людей не бывает.

«Что ж, пойду домой, может оно все и к лучшему. Отдохну хотябы какое-то вермя. Приведу свои мысли и жизнь в порядок.» – размышлял Сэм выходя на улицу.

«Хотя бы какие-то небольшие сбережения у меня есть. Думаю на какое-то вермя их хватит. Наверное нужно было так сделать раньше. хотя что я теперь буду делать совсем один. Одиночество меня сведет с ума.»

Сэм брел по среди улицы, и жизнь, казалось опять проходила мимо него, а он словно тень брел и брел все вперед.

Сэм шел по дороге, не замечая ничего вокруг. Эта работа была для него всем и вот, в одно мгновение, он лишился ее. Конечно еще вчера он мог распрощаться с жизнью и не пришлось бы думать о работе совсем, но сейчас она помогла бы Сэму отвлечься от негативных мыслей. Теперь его уже точно ничего не держало на этом свете.

Что бы хоть как-то утешить себя Сэм направился в бар неподалеку от своего дома. Он зашел в накуренное помещение, где уже сидели люди и о чем-то спорили и пили пиво. Сэм подошел к бармену и сказал:

– Водки мне.

– Неудачный день? – спросил бармен.

– Да уж, мягко сказано.

Изрядно напившись и просидев в баре до вечера ни с кем не разговаривая, Сэм пошел домой. Он допил очередную рюмку и покачиваясь вышел из бара.

Сэм открыл дверь и вошел в квартиру. Он включил свет и перед ним предстали шикарные апартаменты. Квартира была просторная, но пустая – дома никого не было. Сэму вдруг стало тоскливо и грустно. Он чувствовал себя одиноким, никто его не ждал и не встречал дома. Кругом пустота. Сэм снял с себя одежду и сел на диван. Ему казалось, он вновь потерял смысл жизни. Зачем он живет? Для кого? Он не мог ответить на эти вопросы. Он потерял практически все, осталась только квартира и некоторые сбережения, накопленные в банке.

От этих мыслей и алкоголя становилось только хуже. Сэм вновь ощутил свою ненужность и одиночество.

На глазах выступили слезы, Сэм вдруг оперся локтями на колени, закрыл лицо руками и зарыдал. Он был расстроен. Но его даже не смущало, что он рыдал как ребенок, ведь даже в эту минуту его некому было успокоить или утешить. Он всегда оставался со своими проблемами, мыслями и переживаниями один на один с самим собой.

Сэм скатился с дивана на пол и, стоя на коленях, уткнувшись лицом в пол, продолжал рыдать взахлёб.

Через какое-то время он успокоился. Он лег на пол лицом вверх и сказал сам себе:

«Нужно пожить всему этому конец».

Но в этих словах не было никакого оптимизма, напротив эти слова прозвучали как приговор, как отчаянное решение.

Сэм еще долго лежал в таком положении на полу, так он и уснул – алкоголь его поборол.

4

Ему снилось прошлое. Как он жил и что с ним было. Он видел себя со стороны, как будто бы смотрит приятную киноленту. Все было как будто бы наяву, будто бы он сейчас только что проживал все это, все что видел. Странно быть одновременно и исполнителем и наблюдателем.

Сэму виделось как он проснулся от собственного крика, горло саднило, будто он глотал песок. Комната тонула в темноте, только полоска света от уличного фонаря резала шторы, как нож. Он лежал, уставившись в потолок, где пятно от протечки напоминало раздавленное насекомое. Пульс стучал в висках, и в этом ритме он услышал голос – неясный, далекий, но знакомый. Мать. Ее шепот, который когда-то убаюкивал его в доме на окраине Квинса. Сэм потянулся к полке, пальцы нащупали старую фотографию в потертой рамке. Она улыбалась, бледная, с глазами, полными тихой надежды. Он закрыл глаза, и воспоминания хлынули, как вода из лопнувшей трубы.

Дом в Квинсе пах маслом и картошкой, которую мать жарила по воскресеньям. Стены были тонкими, и каждую ночь Сэм слышал, как отец возвращается с завода – тяжелые шаги, скрип двери, а потом его ворчание, пропитанное виски. «Опять трейдеры, Сэм? – говорил он, тыча пальцем в книгу, которую сын прятал под подушкой. – Это казино для дураков. Работай руками, как я, или сгинешь». Отец был высоким, с плечами, будто вытесанными из камня, но глаза его были пустыми, как ржавые трубы в подвале. Сэм ненавидел эти слова, но молчал, сжимая кулаки под столом. Он мечтал о небоскребах Манхэттена, о залах, где люди в костюмах перекраивают мир одним звонком. Он хотел доказать отцу, что тот ошибается.

Мать была другой. Она двигалась по дому, как тень, всегда в старом сером платье, которое пахло лавандой. Когда отец засыпал в кресле, она садилась к Сэму на кровать и шептала: «Ты сделаешь это, мой мальчик. Ты станешь больше, чем этот дом». Она дарила ему книги – потрепанные, с библиотечными штампами, – которые он читал под одеялом с фонариком. «Экономика для начинающих», «Как работает Уолл-стрит» – страницы пахли пылью и были уже пожелтевшими от времени. Мать гладила его по голове, и в эти моменты Сэм верил, что сможет сбежать из Квинса, где все дома были одинаковыми, а мечты умирали под звуки заводского гудка.