Сергей Авдеев – Икигай. Записки «вчерашнего» журналиста (страница 5)
Почему те же партийные функционеры с трибун говорят о народе и населении, хотя надо говорить – люди?! Почему мы бедные, когда такие богатые? Объясните мне, я не понимаю! Противоречия гражданской совести и нереального бытия рвали мозг. Люди во времена застоя злобно и надрывно пили и ссорились до драк. Очень хотелось перемен.
А мы, журналисты, были в системе, которую сами же мечтали сломать.
Советский формализм, очковтирательство, гонка за показателями – всё вызывало во мне жуткий антагонизм. Да и все видели эту несуразность нашей жизни, однако в газетах и на ТВ всё было прекрасно. Мы строили социализм «с человеческим лицом». Славили человека труда. И я тоже должен.
Но Владимир Семёнович Высоцкий уже тогда хриплым голосом говорил нам: «Нет, ребята, всё не так…».
…Август на БАМе- уже, считай, осень. И водку на всей трассе продавать было категорически запрещено. В магазинах стояли только коньяк и шампанское.
А как свердловским героям-строителям встречать дорогого земляка-журналиста?! Они брали на свой «длинный бамовский рубль» коньяк, до ночи рассказывали мне в строительном вагончике разные производственные истории, а утром шли к своим рельсам, бульдозерам и шпалоукладчикам.
Настоящие герои. Они шли напролом через тайгу. Сотнями строили те самые «мои» мосты и гидросооружения. Замерзали в снегу, тонули вместе с тяжёлой техникой в болотах, но шли вперёд, прокладывая свой легендарный путь. Как настоящий Павка Корчагин. Как мы почти – в наших ССО.
Вся страна смотрела на них. Тогда не было важнее народнохозяйственной задачи, чем «От Байкала до Амура мы проложим магистраль!». Из радиоприёмников каждые полчаса неслось патриотическое: «Слышишь, время гудит: БАМ!!!», и ещё что-то про молодость наших сердец и «большая тайга покоряется нам».
Все народные артисты побывали на этой баснословно дорогой Всесоюзной ударной комсомольской стройке. Все центральные журналисты, разумеется, тоже отметились хотя бы по разу. Воспели.
Вдохновению самих созидателей, казалось, не было предела. Они тогда ещё не знали, что их самоотверженный труд, отмеченный звёздами и орденами, лет на 30 потом забудут, похерят, и вспомнят только уже в новой России, при новых экономических реалиях.
Много позже в прессе появились скандальные публикации о «закопанных миллиардах» и о том, как прославленный бригадир монтажников пути Александр Бондарь от обиды и злости зарыл в откос БАМа свою звезду Героя Социалистического Труда. Как многие бывшие строители грандиозной стройки спились от тоски по утраченным надеждам и напрасно пролитом поте.
БАМ оказался никому не нужен, потому что несметные сокровища Сибири, которые предполагалось возить по нему, было просто некому добывать из недр. Выдохлась страна. В то время мы вместо рудников и обогатительных фабрик строили ракетные шахты, изо всех сил пытаясь не отстать в гонке вооружений. Пентагон давил, угрожая космическими войнами – и это был вызов для всей страны.
Огромная держава СССР напрягалась, экономя на своём народе. Миллиарды были вбуханы в гонку вооружений. А потом, гораздо позже выяснилось, что это было напрасно. Вся эта страшная космическая угроза и СОИ (стратегическая оборонная инициатива) оказались лишь фейком, созданным ЦРУ в исполнении Голливуда. Но нам об этом долго не говорили.
Я тогда был просто студент-старшекурсник. Ну, да, будущий журналист. Так ведь – будущий. Проводник идеологии партии? Четвёртая власть? А что мы знали!? Все ошибки – от недостатка информации…
Неуютно как-то в те времена было нашему брату, душно. Кругом – картонные образы и легенды, надутый пафос, а ты должен в патриотическом порыве всё это воспевать?! Нечестно это. Нехорошо. Против гражданской совести.
Я тогда решил для себя, что не стану никогда петь под эту пропагандистскую дуду. Про конкретных людей, про достойные поступки – да, буду писать. Об экономических проблемах и сложных жизненных ситуациях – да. Обо всём интересном и полезном. Но – не о политике партии, прости господи…
Слетал на преддипломную практику в Душанбе, откуда сразу же привёз приглашение на работу по окончании университета. Написал диплом о «Рабочей эстафете» (было тогда такое Всесоюзное соцсоревнование – одно, пожалуй, из всех реально работающих). И убыл под восторженные вопли однокурсников, купавшихся в фонтане ресторана «Космос» по поводу окончания Универа, – в Таджикистан.
И я сейчас, спустя годы, ни о чём не жалею. Всё складывалось благополучно. Впереди была большая, светлая (мы все в это верили) и полная свершений жизнь.
Мы падаем в небо
В Душанбе я начал очень бодро работать специальным корреспондентом центральной республиканской газеты «Коммунист Таджикистана» в отделе капитального строительства. Курировал главные стройки республики: Нурекская, Байпазинская, Рогунская ГЭС, Дангаринский ирригационный тоннель, Таджикский алюминиевый завод, Яванский электрохимкомбинат.
Но уже через полгода, весной меня вызвали в военкомат и сказали: Родине нужны десантники.
В Афгане тогда вовсю полыхало.
– А я здесь причём?! Я – командир мотострелкового взвода, да и то ненастоящий. Срочную не служил, только военная кафедра.
– Вот, – сказали мне. – Главное слово тут – командир. Будешь командовать диверсионно-разведывательной группой. ДРГ. А бойцов мы тебе подберём – ветеранов ВДВ из запаса. Они тебя всему и научат…
Как я прошёл медкомиссию со всеми этими центрифугами и спецтестами – отдельная тема. Многие из офицеров не прошли. Поэтому из полусотни призванных военкоматом из запаса нас, командиров, в строй встало человек 20. И это были, в основном, холостяки. Так надо было.
Перед отправкой нам всем велели написать письма домой и сообщить, что месяца два от нас весточек не будет, а потом для обратной связи сообщат номер нашей полевой почты.
Двое суток мы ехали в составе обычного пассажирского поезда. Все – в гражданской одежде. Прибыли в Казахстан ночью. Капчагай. Река Или. Ещё полчаса от станции нас везли куда-то тентованными «Уралами». Остановились. Полупустыня голая. Только свёрнутые палатки лежат на песке, и десяток здоровенных прапорщиков в голубых тельняшках раздают нам топоры и колышки: ставьте себе жильё.
Вот тут я окончательно понял: всё серьёзно.
Говорят, все мужчины служат в армии один-два года, а потом всю жизнь вспоминают и рассказывают разные армейские истории, байки.
После окончания университетской военной кафедры и летних курсантских лагерей в Елани служить на два года с нашего курса призвали только троих: Женьку Тарасова – во Внутренние войска, Женьку Анисимова и Володю Мальцева – в Самаро-Ульяновскую Железную дивизию по нашей традиционной воинской специальности, указанной в военном билете, – командирами мотострелковых взводов. ВУС 0001.
Вот они на самом деле рассказывают реальные армейские истории. А мне-то и рассказать особо нечего, я и полгода не прослужил. Но ВУС в моём военном билете поменян, и, если расшифровать его, то получится, что моя воинская должность в ВДВ состоит из одиннадцати слов: командир диверсионно-разведывательной группы отдельного батальона десантно-штурмовой бригады специального назначения. Гвардии старший лейтенант.
Ладно, раз положено, расскажу…
Через пару дней к нам привезли личный состав. Это были те же запасники, только многие – с боевым прошлым. Кое-кто – ветераны спецназа, прошедшие Анголу, Сомали и ещё что-то. Саперы-подрывники, связисты, разведчики. И все – как шкафы дубовые – мощные, высокие, хитрые. И все старше меня.
Их построили в две шеренги, и нам, офицерам, начали представлять наши группы. В моей группе оказались два прапорщика, два старших сержанта, четыре сержанта и четыре ефрейтора. Всего 12 человек, как и положено в ДРГ. Для них это были обычные военные сборы. Для меня, 13-го, – то ещё испытание. Вызов.
Я начал перекличку, и понял, что мне каждый раз надо поднимать выше голову, чтобы рассмотреть лицо бойца. Они были – стена. А я среди них – самый маленький.
Заметив моё смущение, мой заместитель – один из прибывших прапорщиков – вышел из строя, встал рядом и, погладив меня по-отечески сверху ладонью по голове, спокойно так произнёс:
– Ничего, командир. Всё будет хорошо…
Первую неделю мы занимались только тем, что укладывали парашюты. На огромных брезентовых пологах тщательно выравнивали каждую стропу своих Д 5-х. Больше часа уходило на это. Площадь парашюта – 48 квадратных метров – как тогдашняя квартира-трёшка. 28 строп. И каждую надо идеально вывести строго параллельно соседней.
Инструктор ходил и контролировал каждый этап – до самого завершения укладки. Если одобрял – на специальной бирке каждый из нас писал свою фамилию. Таким образом подтверждалось, что купол себе ты укладывал сам, и ответственность за раскрытие этого парашюта лежит на тебе самом.
А наутро мы доставали из контейнеров эти самые свои купола, срезали бирку, – и всё повторялось сначала. Инструкторы не давали нам вздохнуть-покурить. От зари до зари наш распорядок был занят тренировками, учебными занятиями и укладкой парашютов.
Фотоаппараты были категорически запрещены.
Командир отряда – невысокого роста полуказах-полукитаец – любил по утрам, ещё до подъёма личного состава собрать по палаткам всех офицеров и, щёлкнув секундомером, скомандовать: «На сопку бегом – марш!».