Сергей Арьков – Первенцы богов (страница 16)

– В этом мире.

Цент с Владиком переглянулись.

– Если ты не из этого мира, – заговорил бывший рэкетир, – то откуда ты взялся?

Кот скорчил важную гримасу, лапой расправил усы, длинные и твердые, будто из стальной проволоки, и важным голосом промолвил:

– Я, витязи, из Ирия.

– Ирий, – повторил Цент. – Это не тот ли небесный нужник, в котором заперлись светлые боги, пока мы тут за них корячимся и темную силу превозмогаем?

– Все так, старший витязь, – согласно кивнул кот. – Ирий – обитель светлых богов. Но послушай совета старого кота – не нарекай сие место нужником. Боги хоть и светлые, но зело обидчивые. Я изведал это на собственной шкуре.

– В каком смысле? – уточнил Цент.

– Пострадал за правду, – горько вздохнув, признался зверь.

– А именно?

– Бросил дерзкий вызов богам.

– Ты? – удивился Владик, с невольным уважением взирая на кота.

– Я, меньшой витязь. За каковую дерзость и был изгнан из Ирия в этот мир. Низвергнут, так сказать.

– И за что конкретно тебя низвергли? – поинтересовался Цент. – Что ты натворил? Колись!

– Ряд деяний весьма эпичного характера. Сперва Велесу в тапки нагадил, потом у Перуна со стола котлеты попятил, довершил же дело тем, что придумал остроумнейшую рифму к имени Ярило, каковую на стене его терема славянскими рунами и начертал. Далее был отловлен и подвергся репрессивным методам воздействия. Били вафельным полотенцем по спине, бранили весьма неизящно, унизительным образом тыкали носом в протестный материл. Не понимаю, что они хотели этим добиться? Нет бы, аккуратно собрать совочком да выкинуть, а они его по всему терему размазали. Мной. Искреннее же раскаяние мое и слезы сожаления не возымели должного результата. Не успел опомниться, как очутился здесь, в этом мире, с отпечатком божественной ноги на мягком месте. Вот она, витязи, божья благодарность за мою верную службу. Стоило один лишь раз поддаться диссидентскому настрою, как сразу выкинули вон. А ведь что я такого сделал-то? Тапки Велеса были старые, он их все равно выбрасывать собирался. Котлеты Перуна оказались невыносимо пересоленными, он и сам бы их есть не стал. А что касается Ярило…. Ну, знаете, о нем уже давно поговаривают, а ведь дыма без огня не бывает. Кто-то же должен был поднять эту тему. И чего сразу выкидывать-то? Могли бы дать испытательный срок, второй шанс, простись, в конце концов. Хотя, они там сейчас все на взводе из-за Марены. Она ведь вырвалась из своей темницы, слыхали вы?

– Слыхали, – кивнул Цент, а Владик содрогнулся, вспомнив ужасную темную богиню, что обрела свободу прямо на их глазах.

– Вот боги и нервничают, – продолжил кот. – Гадают, что у нее на уме. А я думаю, что там и гадать нечего. На уме у нее то же, что и прежде. Желает она Ирий к рукам прибрать.

Цент ногтем выковырнул изо рта застрявший между зубов кусок зайчатины, громко рыгнул, отдавая дань уважения умятому косому, и произнес:

– Все с тобой ясно, борец с режимом. Имя у тебя есть?

– Конечно, – важно кивнул кот. – Светлыми богами был наречен Баюном.

– Что ж, будем знакомы, животное. Я Цент, крутой перец. А вон тот прыщавый доходяга зовется Владиком. Он хранитель жалобной книги, что написана соплями на носовых платках.

– Постойте, я что-то такое читал о коте Баюне, – опомнился Владик, и покосился на нового знакомого с плохо скрываемым страхом.

– Обо мне написано в жалобной книге? – удивился зверь.

– Нет, в интернете.

– Хвала Велесу, что не на заборе. С другой стороны, осталось ли в наше непростое время иное место, где можно было бы начертать слова горькой правды? И что ты прочел обо мне, меньшой витязь? Написать ведь могут всякое. Коту Баюну ведомо, что такое оговор. Как-то оболгали меня в том, что я, дескать, сожрал птицу Гамаюн. Она куда-то запропастилась, стали искать, а нашли меня с мордой в перьях. Я им славянским языком глаголю, что перья голубиные, а они не верят. Да и не стал бы я ее жрать. Что, не кормят меня, разве? Ну, да, каюсь, жаловался на ее песнопения, критиковал и технику исполнения, и скудный репертуар. Возможно, будучи ослепленным яростью, грозился вырвать ей перья из зада. Да чего только не скажешь в горячке! Но разве это все улики? А меня, без всяких разбирательств, уже тогда хотели из Ирия выкинуть. Спасибо, Гамаюн нашлась. И хоть бы кто извинения коту принес. Как будто я тварь неразумная. Еще тогда во мне протестное настроение взыграло. Ну, подумал, держитесь, боги светлые, прячьте тапки, страшной будет кара моя. Так что там написали обо мне, меньшой витязь? Правду, или как обычно?

– Ну, я не знаю, правда это, или нет, – заюлил Владик. – Я только читал….

– Да говори, что ты мямлишь! – прикрикнул на него Цент.

– Читал, что кот Баюн злодей и людоед, сидит на железном столбе, путников сказками усыпляет, а затем съедает их, спящих.

– Кто? Я? – ужаснулся кот, ударяя себя лапой в грудь. – Да кто только сочиняет эти брехливые былины? И что это меня на железный столб усадили? В наших славянских широтах пойди-ка, посиди часок-другой на железном столбе, живо себе все, ниже ушей, отморозишь. Нордический климат, все-таки, чай не тропики.

– А что насчет людоедства? – спросил Цент, не спуская с кота пристального взгляда.

– Сие бездоказательное вранье даже комментировать отказываюсь! – заявил Баюн. – Корни же этой грязной былины усматриваю в свойственной вашему виду мании величия. Во всем-то вы лучше других, даже по вкусовым качествам всех превосходите. Вот и хочет каждый вас скушать. Но кот Баюн, поверьте, не из их числа. Куда милее сердцу моему котлеты и колбасы, и рыбка свежая, и молоко парное.

– Котлеты тебя до беды и довели, – напомнил Цент. – Не таскал бы их со стола, глядишь, не отправился бы в изгнание.

– Есть в твоих словах, старший витязь, доля горькой правды, – не стал спорить Баюн. – Но трудно выстоять перед искушением. Вот стоят они на столе, котлеты эти, ты глядишь на них, и думаешь – забудь. Думать-то думаешь, а лапа сама к ним тянется. Разум говорит – нельзя, а сердце иное молвит – цапни, дескать, одну, никто и не заметит. Светлые боги не скупердяи, котлеты не пересчитывают. А где одна, там и вторая, а за ней и третья. Не успеешь опомниться, как уже всю тарелку опустошил. Потом, конечно, раскаяние наваливается. Оно, раскаяние это, наваливается, как правило, на сытый желудок. Ужасаешься сам себе и вероломству своему, границ не ведающему. Боги светлые мне доверились, запустили в терем, где котлеты на столе стоят, а я вон что натворил, неблагодарный. Сгорая от стыда, идешь в укромное темное место, дабы самого себя не видеть, презренного. А какое самое укромное место? Кладовая. А там соблазн на соблазне – на крюках окорока да колбасы, на полках сало да сыры. Где устоять перед столь великим искушением? Однажды, витязи, меня застукали в кладовке за греховной трапезой. Какой же был стыд! Помню, с каким укором во взоре Велес посмотрел на меня. Он как бы хотел сказать – как же так, Баюн? Но не сказал. Сразу бить начал, без лишних слов. Схватил бычий окорок, который я наполовину обглодал, и этим окороком меня по спине благословил три раза. Он бы меня, пожалуй, до смерти благословлениями осыпал, да я промеж ног ему шмыгнул, и, от стыда сгорая, из терема сбежал.

– Странно, что с таким поведением тебя раньше из Ирия не выкинули, – заметил Цент.

– Говорю же – они там на ушах стоят из-за Марены, – пояснил кот. – Если бы не она, мне бы мое протестное выступление с лап сошло.

– Кстати о Марене, – сказал Цент. – Как думаешь, кот, велики ли наши шансы с нею повстречаться?

– Это смотря по тому, витязь, как сильно она того возжелает, – ответствовал Баюн. – Ирий для нее запретен… пока. Но этот мир под ее полным владычеством.

– Если так, что же она до сих пор не прихлопнула нас?

– Ибо не всесильна. И божественному могуществу положен предел. Ищет, да пока найти не может. Аль иными делами занята. В Ирий она рвется. В Ирий. Да что я вам рассказываю. Вам и самим все это ведомо.

Кот выразительно взглянул на секиру Цента, и добавил:

– Стражам Ирия такое знать положено.

Цент тоже опустил взгляд на топор.

– Значит, ты знаешь, что это? – уточнил он.

– Небесное-то оружие? Знаю. Я же из Ирия. Там твою секиру и выковали.

Цент подался вперед, и быстро сказал:

– Секира, похоже, сломалась, или батарейки у нее сели. В общем, не работает она.

Он взял топор в руку, но ничего не произошло. Кот озадаченно нахмурился.

– Да, странно, – согласился он. – Оружие сие пылает небесным огнем, когда пребывает в руке героя.

– Оно и пылало, – сказал Цент, вернув топор на колени. – Раньше. До того, как Марена что-то сделала с нашим миром. Теперь не пылает. Почему, а?

Кот задумчиво почесал задней лапой за ухом.

– Даже не знаю, – признался он. – Я, откровенно глаголя, в оружии разбираюсь слабо. Знаю только, что когда боги ковали небесное оружие, то наполняли его великой силой. Секире твоей уже много лет. Возможно, сила из нее выветрилась.

– И как это исправить? – спросил Цент, больше всего опасаясь, что кот ответит – никак. Потому что волшебный топор был единственным оружием, способным убить Марену. Центу, во всяком случае, очень хотелось верить, что так оно и есть.

Баюн растерянно пожал плечами.

– Не ведаю, витязь, – виноватым тоном произнес он. – Может, и есть какой-то способ. Тут бы надо того поспрошать, кто в этом силен.