Сергей Алексеенко – Моральный урод (страница 11)
– А-а, – неожиданно успокоилась сторожиха и Андрей понял, что угадал. – То-то он мне уже осенью, прям перед снегом, доски предлагал…
Она полезла в кухонный стол и достала толстую амбарную книгу. Андрей понял, что это и есть вожделенный список дачников. Старуха стала водить пальцем по страницам, не переставая при этом говорить:
– Нет, ты посмотри, до чего довели народ, а? На старости лет люди торгашами делаются. Иван-то Афанасьич – полковник ведь, генерал почти, пенсия у него должна быть ого-го какая, а и его допекло. Чё творится-а…
В посёлок Андрей приехал уже затемно, основательно выбившись из сил – почти весь обратный путь (от дачи до конечной остановки автобуса) пришлось топать пешком, редкие попутные машины даже не притормаживали на поднятую руку. От голода и усталости его подташнивало, голова раскалывалась. Душила злоба на прохожих и попутчиков в автобусе, откровенно пялившихся на его фонарь. «Что за народ, – недоумевал он, – фингалов, что ли, не видели!» Выйдя от сторожихи, собирался сразу же идти к Ивану Афанасьевичу, но когда увидел в автобусное окно свой подъезд, не смог побороть искушения – выскочил на следующей остановке. «Завтра с утра схожу», – подумал он вяло и тут же вспомнил, что надо ведь ещё как-то спровадить Верку к тёще, требовался сильный предлог, чтобы самому остаться дома, но в голову ничего не лезло и он плюнул: как-нибудь обойдётся.
Входя домой, удивился почему это нет света, неужели Верка все ещё дрыхнет, скоро семь, и ей пора бы собираться.
Верка бросилась к нему, вся дрожа.
– Где ты был? Я вся извелась, думала – рехнусь.
– Да ладно тебе, не сочиняй, – Андрей разделся и сразу прошел на кухню.
– Нет! Не надо, не зажигай! – закричала Верка, увидев, что он потянулся к выключателю.
– Да что с тобой? – только сейчас до Андрея дошла вся несуразность поведения жены. – Что-то случилось?
Но она не могла отвечать – разрыдалась.
– Господи, Верк, ну успокойся, – Андрей подошёл к ней, обнял. Она благодарно уткнулась лицом ему в грудь. – Всё нормально, вот он я, ничего…
– Да нет, – перебила она, отстраняясь, – я ничего… Тут они приходили.
– Кто – они?
– Бандиты, кто, – Верка потихоньку успокаивалась, всё реже всхлипывала, утирала слёзы.
– Когда?
– Да через час примерно, как ты в милицию ушёл.
– Зачем?
– Кто ж их знает, – ответила Верка. – Я им не открыла.
– Да ты толком расскажи, что ты… кота за хвост тянешь!
– Не ори, – Верка окончательно пришла в себя. – Жрать-то будешь? Иди мой руки, да свет-то, свет не включай! Я сейчас газ зажгу.
Она прошла к плите и на ощупь подожгла две конфорки. Когда Андрей вышел из ванной, на столе уже стояла налитая до краев тарелка борща, а на второй конфорке грелась сковорода с так и не тронутой вчера картошкой.
– Садись, – сама Верка тоже опустилась на табуретку и сложила руки на коленях. – Целый день не евши носишься. Что в милиции говорят?
– Они наговорят, – отмахнулся Андрей. – Ты лучше скажи, кто приезжал, зачем?
– Бог их знает, говорю же: я им не открыла. Я же спала, гадство, только уснула – звонок. Думаю: да идите вы все к чёрту, не хочу вставать. У тебя ключ есть, остальные обойдутся. Снова звонят. И так, знаешь, настойчиво, не унимаются. Я – вот что-то подсказало, как под руку толкнуло! – встала тихонечко, глянула в глазок: стоят двое – в коже, шапки эти норковые. Морды – во!..
– Так может, это менты были? – спросил Андрей. Он уже справился с борщом и взялся за картошку. Утоленный первый голод, разлившееся по всему телу тепло улучшили настроение, и он даже не вспомнил, для кого эта картошка жарилась. – Они сейчас так одеваются – не отличишь от бандитов. Видела же вчера в милиции…
– Ты слушай, – отмахнулась Верка. – Я, это, тихонечко отошла, сжалась вся, сижу не дышу. Минут, однако, двадцать звонили. Потом, слышу, лифт загремел – ушли. Минут через пять звонит по телефону Наташка из сорок седьмой, говорит: твоего Андрюху тут какие-то два амбала искали, на девятке приехали, крутые такие, в шапках дорогих, перстнях. Спрашивали, в какой вы квартире…
– Им, конечно же, и сказали! – взорвался Андрей. – Ну, вот тянут же людей за язык!
– Вот и я то же говорю: кто ж им проболтался-то? А это бабка из пятьдесят девятой, блядь старая. И этаж, говорит, назвала… Потом, Наташка-то говорит, смотрю, выходят они из подъезда, и к машине. Так я, мол, и звоню узнать, что да как?
– А ты?
– А я говорю: это, наверное, по торговым делам, хотят моего Андрюху директором гастронома поставить. А себе-то думаю: во, влипли! Села тихонько, на все запоры закрылась, шторы кругом задёрнула, свет не включаю и телефон отключила. Сижу. Часа в четыре – снова звонят. Я опять подкралась – теперь уже трое стоят. Те же или нет – не разобрала, может, и другие. Разговаривают. Один говорит, типа того, что ломать придется. Я не дослушала, убежала. Опять полчаса звонили. Я боялась только – вдруг ты как раз придёшь, нарвёшься на них…
Андрей уже давно перестал жевать, сидел молча. Тоскливо ныло где-то в низу живота. Но что же делать? И – один, главное! Стоп. Олег! Он-то не вышел?
– Вер, а ты Татьяне не звонила?
– Нет, а что?
– Да я думал, выпустили Олега или нет?
– Так ты ж был в милиции, что ж не спросил?
– Да я как-то… – растерялся Андрей.
– Ты, может, и в милиции никакой не был? – Верка, мывшая над раковиной посуду, остановилась, знакомо прикрыв ладошкой испуганно округлившийся рот. – А где ж ты пропадал белый день? Что-то задумал такое, да?
– Ничего я не задумал…
– Нет уж, говори, – взорвалась Верка. – Втянул нас в историю – давай рассказывай!
Вдруг под окном слабо взрыкнула (седьмой этаж!) машина. Оба мгновенно обернулись к окну, прислушиваясь к доносившимся снизу звукам. Андрей вскочил с табуретки и, чуть отодвинув занавеску, выглянул. Внизу, напротив подъезда, в пределах светового круга горевшей над дверью лампочки, стоял светлый «запорожец». Из него вылез какой-то мужик, хлопнул дверцей.
– Так, – командирским тоном сказал Андрей. – Живо собирайся. Ещё успеешь на семичасовой – чеши к матери, и сидите там, как мышки. Я завтра после обеда приеду тоже. Я у Кольки Мищенко, – назвал он первую пришедшую на ум фамилию, – переночую.
– Ага, у бляди этой… – начала было Верка, но Андрей на сей раз властно перебил:
– Заткнись и делай, что говорят. Ты что, не врубаешься ещё? Шуточки тебе, выпустят кишки на дорогу – и привет! Короче, бегом собралась – и дуй! Все деньги забери, золото, да, документы – всё. И вперед. Мой паспорт мне отдай. И пропуск заводской.
Как ни странно, Верка молча принялась собираться и, Андрей ещё не успел вытащить из кладовки своё старое зимнее рыбацкое барахло: ватные штаны, унты, телогрейку, как она уже была готова – в сапогах, в шубе, с сумкой.
Она чуть не плакала, и Андрею стало жалко её – невыносимо. Всё-таки, она права, это же он во всём виноват. Ох, и погано же!
– Ладно, дружок, не плачь, – сказал он как мог мягко. – Бог не выдаст, свинья не съест.
И снова почувствовал тупую боль в низу живота.
Хмурый и недоверчивый Иван Афанасьевич сидел напротив Андрея в маленькой кухоньке, обставленной почти точь-в-точь так же, как его собственная. Даже табуретка между обеденным столом и холодильником была на том же месте, на неё Иван Афанасьевич и усадил нежданного гостя. Сам хозяин, в майке, спортивных штанах и кроссовках, поместился поодаль у окна.
Когда Андрей закончил рассказывать, Иван Афанасьевич отвёл, наконец, от него тяжёлый взгляд. Андрею показалось, что с плеч упал мешок картошки.
Помолчали.
– Ну. И?.. – спросил потом Иван Афанасьевич.
– Ну… Я вот и говорю, мол, беспредел же! Надо же как-то…
– Что надо? – резко спросил Иван Афанасьевич и Андрей подумал, что зря пришёл. – Что надо-то? И как, главное?
Андрей поднял на мгновение глаза, но встретившись со взглядом Ивана Афанасьевича, быстро опустил голову.
– Чего ты припёрся-то? – так же недружелюбно продолжал Иван Афанасьевич. – Денег просить? Не дам. Нету лишних. Морду этому твоему амбалу начистить? Не пойду. Года не те. Лет бы двадцать назад отметелил бы за милую душу. А сейчас – извини…
– Да я…
– Я, я! – зло передразнил Иван Афанасьевич. Он как-то незаметно взбеленился – переход от глухой тяжкой оцепенелости к еле сдерживаемой холодной ярости произошёл почти мгновенно. – Штучка от ружья! Ходите, канючите. Бегал, небось, базлал со всеми: Борис борись! Срань поганая! Иди – борись!
Андрей встал. Он ни разу не голосовал за Ельцина и вообще за демократов, сразу же, ещё в хмельное перестроечное время, почувствовав некую глубоко спрятанную в их речах неправду, но спорить не хотелось. Голова гудела, как пивной котёл – вымотал его сегодняшний денёк.
Но Иван Афанасьевич явно ещё не закончил разговор.
– Куда соскочил? – рявкнул он так громко, что на кухню испуганно заглянула жена, смотревшая в соседней комнате телевизор. Иван Афанасьевич досадливо и нетерпеливо махнул на неё рукой, и она послушно исчезла.
– Ишь ты! Обидчивый какой! – вдруг совсем другим, спокойным и даже тёплым тоном скала Иван Афанасьевич. – Чаю хоть попей, торгаш.
– Не, – Андрей в самом деле не обиделся, он и вправду кроме усталости ничего не чувствовал. – Не хочу чаю. Только из-за стола. Пойду.
– Ну иди, – согласился Иван Афанасьевич.
Андрей пошёл через полутёмную, озаряемую только голубым свечением экрана комнату в прихожую, сказав «До свидания» в спину сидевшей на диване против телевизора хозяйке. Она, увлечённая, не откликнулась. А может, плохо слышала.