Сергей Алексеенко – Моральный урод (страница 1)
Сергей Алексеенко
Моральный урод
Полоска жиденьких кустов, высаженных почему-то только с одной стороны, справа от асфальтовой дорожки, тянулась почти до самого дома. Неклюдов с сомнением обежал взглядом окна общежития. Саданут оттуда – за кустами не спрячешься. Самопальщики – люди, в принципе, серьёзные. Алкомафия называется. И светло ещё совсем.
За плечом сопел Кирясов. Ствол его автомата упирался Неклюдову в ухо, но замечания делать не хотелось.
– Не подберёшься, блин, – буркнул Кирясов. – Грамотно, суки, устроились. До темна часа три ждать придётся.
«Это бы хорошо, – подумал Неклюдов, – да только нас-то никто ждать не будет». Добрая половина отряженных ему омоновцев завтра вечером должна была отправиться в командировку в Дагестан, Неклюдов имел недвусмысленный приказ не задерживать людей позже двадцати, и главное – не загнать их ненароком под пули. Этого добра им предстояло ещё много; мир, подписанный Лебедем и Масхадовым, был односторонним, как ниппель – войска отводились, а чечены продолжали стрелять как ни в чём не бывало.
Не оборачиваясь, Неклюдов скомандовал:
– Скажи Лупиносу, пусть зайдёт с того угла. Баранову – следить за окнами. Чуть что – стрелять на поражёние. Через три минуты начнём, некогда до темноты рассиживать. И смотри – чтоб без потерь мне…
Кирясов, согнувшись пополам, побежал за кустами к стоявшей в глубине двора, метрах в сорока от общежития, трансформаторной будке. За нею – ближе никак не удалось – сосредоточились его омоновцы.
Неклюдов вынул и снова, щёлкнув, вставил магазин в автомат, покрутил им, как бы примеряясь к весу оружия, и стал наблюдать за тем, как выполняется его команда.
Лупинос с двумя бойцами полз, укрываясь за обрамлявшим асфальтовую площадку вокруг здания высоким гранитным бордюром, каких много понаделали в начале перестройки, когда ещё не сожгли накопленный при коммунизме внутренний жирок. У двигавшегося последним новенького задница сильно торчала, и будь Неклюдов на месте сидящих сейчас у окон общаги, не удержался бы и проделал в его жопе ещё одну дырку. Всё, однако, сошло, Лупинос броском (бойцы – вслед за ним) метнулся к углу и прижался к стене, ускользая от наблюдавших из окон в мёртвую зону.
С другого торца к дому подбирался Кирясов, и Неклюдов в который раз поймал себя на том, что завидует его ловкости, какой-то совершенно неестественной лёгкости и мягкости его движений. Элита, вздохнул он.
Сам Неклюдов пришёл в милицию ещё по комсомольской путёвке. На завод поступила разнарядка, и начальники цехов обрадованно спихивали самых никчемушных лодырей и прогульщиков. Или, наоборот, правдоискателей, смутьянов. Неклюдов был смутьян. Учиться пришлось по ходу дела, заочно, и хотя опыта за двадцать лет службы, конечно, набрался, иногда он чувствовал себя дилетантом. По сравнению с тем же Кирясовым, к примеру. Того сначала в училище натаскивали настоящие волки, потом – в спецшколе, потом Афган и Чечня – богатая практика. Теперь он и сам – волк.
Три минуты истекли, и Неклюдов, с треском проломившись через кусты, ринулся к общаге. На бегу успел заметить, как Кирясов нырнул в окно первого этажа, за ним сиганул один из бойцов, значит, сейчас начнут палить, потому что иначе Кирясова не остановить.
В последнем броске, достигнув стены и прижимаясь к ней спиной, он с удивлением прислушался: никто не стрелял. Неклюдов посмотрел на лупиносовских парней, которые сидя на корточках и подняв вверх стволы автоматов, страховали фасад. При этом новичок, перехватив его взгляд, выразительно пожал плечами.
Где же они?
Вдруг распахнулось одно из окон на втором этаже, и Кирясов закричал из глубины комнаты:
– Свои! Не стрелять!
Затем он перегнулся через подоконник:
– Товарищ подполковник! Вячеслав Михалыч!
– Что надо? – отделился от стены Неклюдов.
– Нет здесь никого, – уже нормальным голосом доложил командир ОМОНа. – Ванна и ящик пустых бутылок. И этот, Умаров твой… очко разодрано, член во рту, горло… – он не договорил.
Как они вычислили Умарова? Выследили? Случайная встреча, земляк какой-нибудь? Гадство! Очень не хотелось думать, что утекает где-то в отделе – лови теперь...
Так или иначе, а дело нужно завершать.
– Лупинос! Бери ребят, прочешите эту долбаную общагу, все переверните, мне нужны следы.
Ноги мерзли отчаянно, даром, что в собачьих (Витька утверждал – натуральных!) унтах. Андрей упорно пытался их согреть, напрягая и расслабляя пальцы и ступню. Теоретически кровь должна была прилить работающим пальцам и принёс ти тепло. Теоретически. На практике помогало плохо, зато устал он к обеду изрядно, как никогда, пожалуй, не уставал на заводе. На морозе плясать – не в теплом цехе платы паять.
Пацан, долго ходивший вдоль прилавков, остановился напротив и протянул тысячу.
– Чупа-чупс, дяденька, дайте.
– Без сдачи нету? – сердито спросил Андрей, не хотелось вытаскивать руки из шубенок, лезть за мелочью.
Пацан молча помотал головой.
– А то – бери два, – сказал вдруг Андрей, и тут же поняв, что неожиданно получилось очень удачно, развеселился. – Бери за штуку две штуки!
Пацан снова кивнул, схватил с прилавка два леденца и быстро-быстро умчался, может, боясь, что щедрый продавец вдруг передумает. Все они, нынешние пацанята, как-то очень уж быстро научились понимать свою выгоду. И если конфета достается за пятьсот рублей вместо семисот, любой первоклассник сообразит, кто из участников сделки в выигрыше.
Покупка явно улучшила настроение, и Андрей не обратил внимания, как смотрела на него соседка по прилавку, та, что справа; перед ней был разложен точно такой же, как и перед Андреем, товар: шоколадки, конфеты, жвачки, пакетики растворимого сока и прочая колониальная мелочёвка – все сегодня торгуют одним и тем же. Андрей знал её с детства – она была завучем в их с Витькой школе. Какое-то время уже после и школы, и института он с ней здоровался, встречаясь в посёлке, но потом, убедившись, что она его совсем не помнит, перестал. Впервые встретившись за прилавком, попробовал заговаривать на школьные темы, но то ли она действительно не помнила, то ли не захотела вспоминать – и Андрей отстал окончательно. Про себя он звал её Завучихой.
Неожиданная щедрость Андрея Завучихе явно не понравилась. Она, правда, ничего не сказала, отвернулась, поджав тонкие губы.
– Ну, с почином тебя, купец, – насмешливо сказала соседка слева, баба Катя, в прошлом вахтёрша из двенадцатого цеха. Она продавала домашние соленья – капусту, огурчики, помидоры в литровых банках с полиэтиленовыми крышками. Припасы её выглядели аппетитно, но капусту квасить она, точно, не умела. Андрей с Витькой брали как-то баночку на закусь: у Веры, жены Андрея, капуста получалась куда лучше. – Я уж думала, ты ноне вовсе не расторгуешься. Поллитра с тебя!
– Какой чёрт, поллитра, – весело (с чего бы? надо же, удача привалила!) ответил Андрей. – Щас бы человек двадцать таких пацанов! Или двадцать пять…
– Где им взяться, двадцати! – вздохнула баба Катя. – Дома сидят, холодрыга такая!
Мороз действительно поддавливал. Витька утром даже раздумывал: не плюнуть ли на сегодняшнюю выручку и не заняться ли лучше машиной – вряд ли удастся сегодня что-то поиметь, кроме простуды, разумеется. Но Андрей не согласился: ноябрь заканчивается, а Верке не платили ещё и за сентябрь, да и отпускных она не получала. По правде говоря, и деньги-то там были – одно название, какая сейчас на заводе работа! Так что вся надежда была на их предпринимательство. Жить-то все равно надо. Мало ли что холодно, может, хоть стольник удастся наторговать. «Вот подхватишь гриппер, будет тебе стольник», – буркнул Витька, втайне подозревавший, что Андрей просто не хочет возиться с его «москвичом», безотказным работягой, кормильцем.
Дело решил звонок Олегу – Татьяна сказала, что он пошёл на базар, значит – работаем. «Ладно, я сам подшаманю карбюратор, – сказал Витька, – а потом подвезу тебе чего-нито». «Сигарет привези, – ответил Андрей, натягивая пуховик, – «L&M», синих, хорошо идут, и этих – «сникерсов» коробку, кончаются».
– Дядь, сколько чупа-чупс стоит? – другой пацан выжидающе смотрел на него. Торговый опыт Андрея был мизерным, но он мог поклясться, что этого пацана прислал тот, первый.
Чёрт с ним, подумал Андрей, брали мы их, кажется, по триста пятьдесят… Может, живее дело пойдет.
– Пятьсот рублей, мальчик.
– А «сникерс» почём? – продолжал тот с интонацией разведчика, изучающего систему вражеской обороны.
– Две с половиной, – со «сникерса» он сбросил те же две сотни.
– Дайте мне чупа-чупс и «сникерс», – протянул деньги пацан.
– Бери, мальчик, бери, – весело сказал Андрей, засовывая деньги в карман брюк, для чего пришлось не только сбросить шубенку, но и завернуть полу пуховика.
– А ты чёй-то, сосед, цены-то так снизил? – тут же спросила неприятным голосом Завучиха.
Андрей победно посмотрел на неё и хмыкнул:
– А что?
– Как это, как это что?! – она возмущалась совершенно искренне. – Я что, тут должна просто так мерзнуть, а ты цены снижаешь?!
– Что вы переживаете? – Андрей все ещё не врубился. – Товар-то мой. Ну, меньше прибыли получу, так – я же. Вам-то какое дело?
– Ишь ты, какое дело! – аж взвизгнула Завучиха. – Сейчас вся мелкота к тебе потянется, а я тут пропадай, да? Ты все тут цены собьёшь! А завтра как торговать, а?! Вот Володя придёт, я ему все расскажу, он тебе цену поставит. Он вон им поставил, и тебе поставит.