Сергей Александров – Давыдов. Завещание магистра (страница 6)
— Это документы Реутова. И ещё мы знаем, что архив Брюса был передан на «Объект № 14». В какой-то особый архив. Теперь нужно выяснить, что это за объект.
Они расположились в переговорной. Сергей разложил на столе бумаги Реутова, и они вместе с Соней и Алмейдой принялись разбирать записи. Среди машинописных страниц и чертежей нашёлся сложенный вчетверо лист — схема какого-то подземного сооружения. Судя по подписям, сделанным рукой профессора, это был план спецхрана.
— Смотрите, — Сергей ткнул пальцем в чертёж. — Основное здание — двухэтажный особняк. Это, судя по описанию, та самая спецдача № 14 в Красково, где располагалась лаборатория «Андроген». Но хранилище документов находилось не в нём.
Он провёл пальцем по пунктирной линии, уходящей в сторону.
— Вот. Подземный ход ведёт к соседнему зданию. Здесь подпись: «Вход через подвал дома № 6 по Советской улице». Сейчас это здание, видимо, уже снесли — Красково с тех пор перестраивалось не раз. Но Реутов оставил примечание: «Запасной вход — через старую почту. Ул. Почтовая, 2. Подвал. Люк за печью».
Сергей поднял глаза на Алмейду.
— Старая почта. Если она сохранилась, то у нас есть шанс попасть в хранилище незаметно. А если нет...
— Нужно проверить, — сказал Алмейда. — Это может быть единственный путь.
В этот момент у Сергея зазвонил телефон. На экране высветилось: «Зорин».
— Лёгок на помине, — усмехнулся он и ответил. — Да, Алексей Викторович?
— Давыдов, — голос полковника звучал напряжённо. — У меня плохие новости. Только что перехватили переговоры Коллинза с резидентурой. Они знают, что вы были у Реутова. И они вычислили «Объект № 14». Это спецдача в Красково, где сидела лаборатория «Андроген». Коллинз с группой уже выехал туда.
Сергей переглянулся с Алмейдой.
— Алексей Викторович, они едут не туда.
— Что?
— В дневнике Реутова есть план. Архив Брюса хранился не в самом особняке, а в подземном бункере под соседним зданием. Того здания давно нет, но есть запасной вход — через подвал старой почты на Почтовой улице. Если почта сохранилась, мы можем попасть в хранилище. А американцы будут копаться в руинах дачи и ничего не найдут.
В трубке повисла пауза. Потом Зорин хмыкнул:
— Вот это поворот. Значит, у нас есть фора. Но действовать нужно быстро. Как только они поймут, что в особняке пусто, начнут искать альтернативные пути. И могут выйти на ту же почту.
— Что предлагаете?
— Встречаемся завтра в шесть утра у моего офиса. А сейчас — отдыхайте. Завтра будет тяжёлый день.
— Принято, — сказал Сергей и отключился.
Он повернулся к Соне и Алмейде.
— Завтра едем в Красково. У нас есть шанс добраться до архива Брюса раньше американцев. Но нужно быть готовыми ко всему.
Соня согласно наклонила голову. Она понимала, что снова остаётся в Москве, и это её тревожило, но спорить не стала — у каждого в этой игре была своя роль.
Алмейда задумчиво смотрел на схему.
— Знаете, сеньор Давыдов, — произнёс он негромко, — меня не перестаёт удивлять, как в этой стране всё устроено. Десятилетиями секреты лежат буквально под ногами, в двух шагах от жилых домов, и никто о них не знает. А когда приходит время, они открываются тем, кто ищет правду, а не выгоду. Это... удивительно.
Сергей убрал документы в сейф.
— Добро пожаловать в Россию, сеньор Алмейда. Здесь всё именно так.
Было принято совместное решение остаться ночевать в офисе, чему способствовали два специально для этого оборудованных помещения с кроватями и со всем необходимым.
Сергей уткнулся лбом в прохладное окно. На улице сияла огнями ночная Москва, равнодушная к тому, что где-то в подмосковной земле уже много десятилетий спят древние тайны, способные изменить мир.
Глава 4. Человек без лица
Аркадий Майский стоял на стремянке в углу кабинета и осторожно, миллиметр за миллиметром, вдавливал миниатюрную камеру в отверстие, заранее высверленное в лепнине потолочного карниза. Камера была размером с ноготь мизинца — японская, последняя модель, с автономным питанием на три месяца и передатчиком, работающим в диапазоне, который местные спецслужбы не мониторили. Майский знал это точно, потому что сам настраивал оборудование для местных спецслужб, когда ещё работал в охранной фирме, выполнявшей подряды для полиции Неаполя.
Руки двигались автоматически, без дрожи, хотя внутри всё было натянуто как струна. Он ненавидел этот этап работы. Самый опасный. Когда ты физически находишься на объекте, с инструментами, с оборудованием, и любая случайность — внезапно вошедший секретарь, забытая в коридоре стремянка, не вовремя сработавшая сигнализация — может обрушить годы подготовки. Годы жизни под чужой личиной.
Камера встала на место идеально. Майский аккуратно замаскировал микроотверстие кусочком лепнины, который он заранее снял и теперь приклеил обратно специальным составом, неотличимым от оригинальной штукатурки. С пола, даже если смотреть в упор, ничего нельзя было заметить. С улицы — тем более: окна кабинета выходили во внутренний двор, окружённый высокой стеной, и солнце заливало комнату только во второй половине дня.
Он спустился со стремянки, сложил её и прислонил к стене. Оглядел кабинет. Массивный стол красного дерева, книжные шкафы с томами в кожаных переплётах, распятие на стене — старинное, резное, возможно, XVII века. На отдельной подставке — бронзовый бюст какого-то святого, имени которого Майский не помнил, да и не стремился запомнить. В углу, у окна, — кресло с высокой спинкой, обитое тёмно-бордовым бархатом. В этом кресле архиепископ Лоренцо Тальявини любил сидеть по вечерам с бокалом красного вина и читать донесения своих информаторов.
Аркадий знал это, потому что уже два года был частью его ближнего круга.
Он подошёл к окну, поправил штору — просто чтобы занять руки — и посмотрел на внутренний двор. Там, в тени старой пинии, стоял фонтан: мраморный ангел с опущенными крыльями, из рук которого текла вода в чашу, поросшую мхом. За фонтаном виднелась высокая кованая калитка, ведущая в сад, а дальше — глухая стена, отделявшая резиденцию от узкой неаполитанской улочки. Тишина, покой, умиротворение. Идеальное место для того, чтобы плести интриги, не опасаясь посторонних глаз.
Майский усмехнулся про себя. Посторонние глаза уже здесь. И они принадлежат ему.
Он достал из кармана телефон, набрал короткий код и увидел на экране картинку с камеры — кабинет с высоты птичьего полёта, чётко, без искажений. Работает. Теперь осталось проверить вторую камеру — в малой гостиной, где Тальявини обычно принимал особо доверенных посетителей и два микрофона. Но это позже. Сначала нужно убрать инструменты и покинуть резиденцию до возвращения хозяина.
Архиепископ уехал ещё утром, в сопровождении личного секретаря и водителя, в Рим — на какую-то встречу в Курии. Майский знал, что вернутся они не раньше вечера, но предпочитал не рисковать. Он сложил инструменты в неприметную сумку, которую всегда носил с собой — якобы с ноутбуком и документами, — и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.
В коридоре было тихо. Старые половицы поскрипывали под ногами, но к этому звуку здесь все давно привыкли. Резиденция Тальявини располагалась в бывшем монастыре XVII века, перестроенном ещё в XIX столетии под жильё для высшего духовенства. Толстые стены, высокие потолки, запах старого дерева и ладана, проникший, казалось, в каждый кирпич. Майский иногда ловил себя на мысли, что этот запах ему даже нравится. Странно, но факт.
Он спустился по лестнице на первый этаж, кивнул охраннику у входа — пожилому итальянцу с усами, как у оперного певца, который служил здесь ещё до Тальявини и относился к Майскому с добродушным безразличием, — и вышел на улицу.
Неаполь встретил его шумом, солнцем и запахом моря, смешанным с ароматом кофе из соседней траттории. Майский глубоко вдохнул и на мгновение закрыл глаза. Он любил этот город. Любил его хаотичную, безалаберную, громкую жизнь, так непохожую на размеренную аккуратность севера Италии. Здесь было легче затеряться, легче быть своим среди чужих. Неаполь принимал всех — и аристократов, и нищих, и беглых преступников, и шпионов. Всем находилось место под его щедрым солнцем.
Майский пересёк узкую улочку и вошёл в тратторию. Хозяин, толстый весёлый синьор Джузеппе, приветственно махнул ему рукой из-за стойки.
— Синьор Аркадио! Как обычно?
— Да, Джузеппе. Эспрессо и корнетто.
Он сел за свой обычный столик у окна, откуда просматривался вход в резиденцию, и достал телефон. Сделал вид, что просматривает почту, а сам быстро проверил сигнал со второй камеры — та тоже работала идеально. Малая гостиная была пуста, только луч солнца падал на старинный гобелен с изображением святого Георгия, пронзающего дракона.
Аркадий убрал телефон и откинулся на спинку стула. Джузеппе принёс кофе и свежий корнетто, источающий аромат ванили и сливочного масла. Майский поблагодарил его по-итальянски — с тем лёгким, почти незаметным акцентом, который он вырабатывал годами: не русский акцент, а скорее, говор уроженца Фриули, граничащего со Словенией. Легенда объясняла это просто: мать-словенка, отсюда и особенности произношения.
Он откусил корнетто и задумался. Воспоминания, которые он обычно гнал от себя, сегодня почему-то нахлынули сами. Может быть, потому что установка камер всегда была для него своеобразным рубежом — моментом, когда он снова полностью включался в работу после долгих месяцев рутины. Или потому что вчера, просматривая сводки новостей из России, он наткнулся на фамилию Зорин — какой-то полковник ФСБ, упомянутый в контексте разоблачения шпионской сети. Майский не знал этого человека, но само упоминание ФСБ всколыхнуло память.