Сергей Александров – Давыдов. Завещание магистра (страница 4)

Сергей сидел на переднем пассажирском сиденье и смотрел в окно. Виктор, как всегда молчаливый и сосредоточенный, вёл машину — тёмно-синий «Фольксваген Туарег» с тонированными стёклами, который Зорин выделил для поездки. На заднем сиденье расположился Алмейда. Португалец, казалось, дремал, откинувшись на подголовник, но Сергей заметил, как его глаза время от времени приоткрываются, цепко оглядывая дорогу в боковое зеркало. Привычка профессионала — никогда не расслабляться до конца.

За окном проплывала подмосковная весна — та особенная, среднерусская, которую не спутаешь ни с какой другой. Майское солнце, ещё не жаркое, но уже щедрое, заливало поля и перелески мягким золотистым светом. Берёзовые рощи стояли в нежной, почти прозрачной зелени — той самой, что бывает только в первые недели после распускания почек. Кое-где ещё белели островки снега в глубоких оврагах, но на пригорках уже желтели первые одуванчики. Воздух, проникавший в приоткрытое окно, пах талой водой, влажной землёй и чем-то неуловимо родным — тем самым запахом, от которого у Сергея с детства щемило сердце.

Он вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Просто так, без причины. Полгода в Португалии — океан, скалы, вечнозелёные оливы — всё это было прекрасно, но чужое. А здесь, среди этих берёз, этих бескрайних полей с чёрными проплешинами пашни, этих покосившихся деревенских домов с резными наличниками, он чувствовал себя дома. По-настоящему дома. Каждая мелочь — покосившийся указатель на совхоз имени Ленина, старый трактор на обочине, бабушка с сумкой на колёсиках, бредущая по обочине к автобусной остановке, — всё это отзывалось в душе теплом и покоем.

— Сеньор Давыдов, — раздался сзади голос Алмейды, — вы улыбаетесь, как ребёнок, которому показали новую игрушку.

Сергей обернулся. Португалец уже не дремал — он сидел, выпрямившись, и с интересом смотрел в окно.

— Радуюсь, — честно признался Сергей. — Полгода не был дома. Скучал.

— Понимаю, — кивнул Алмейда. — Я сам, когда долго отсутствую в Португалии, начинаю тосковать по запаху океана и вкусу портвейна. Но у вас здесь... по-другому. Более сурово, что ли. Но есть в этом какая-то особая красота.

Он замолчал, глядя на проплывающую за окном деревеньку — несколько покосившихся изб, старую церквушку с облупившейся колокольней, стадо гусей, переходящих дорогу. Виктор притормозил, пропуская птиц, и негромко выругался сквозь зубы.

— Знаете, сеньор Давыдов, — снова заговорил Алмейда, — на Западе о России говорят много плохого. Дикая страна, агрессивная, непредсказуемая. Люди здесь угрюмые, неприветливые, вечно пьяные. Я слышал это сотни раз — от коллег, от журналистов, от политиков. Но когда я впервые приехал сюда много лет назад, ещё молодым исследователем, я увидел совсем другое.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Я увидел людей, которые могут отдать последнее незнакомцу, попавшему в беду. Которые часами будут сидеть на кухне и говорить о жизни, о смысле, о Боге — и это не пустые разговоры, а настоящая потребность души. Которые умеют слушать и слышать. Да, они могут быть резкими, даже грубыми снаружи, но внутри... внутри у многих из них — такой свет, какого я не встречал в благополучной, сытой Европе. Там всё правильно, всё по правилам, но души нет. А здесь — есть.

Сергей слушал молча. Он не ожидал от португальца такой откровенности. Алмейда, заметив его удивлённый взгляд, усмехнулся.

— Я говорю это не для того, чтобы польстить вам. Просто хочу, чтобы вы понимали: я здесь не как враг. Я здесь, потому что верю — истина, которую мы ищем, должна быть найдена именно здесь, в России. И храниться она должна здесь. Ваша страна веками была щитом, о который разбивались волны завоевателей и лжецов. И то, что архив тамплиеров оказался здесь, — не случайность. Это судьба.

В машине повисла тишина. Виктор, никак не комментируя услышанное, свернул с трассы на более узкую дорогу, ведущую к Звенигороду. Дорога пошла через лес — сосны и ели стояли стеной, и солнечный свет пробивался сквозь кроны косыми золотыми столбами. Пахло хвоей и нагретой смолой.

Сергей думал о словах Алмейды. В них была правда — та самая, которую он сам чувствовал, но никогда не формулировал. Россия действительно была другой. Не лучше и не хуже — просто другой. И то, что древние тайны, способные изменить мир, оказались именно здесь, действительно казалось не случайностью, а чем-то большим.

— Приехали, — коротко бросил Виктор, прерывая его размышления.

Машина остановилась у невысокого деревянного забора, за которым виднелся аккуратный домик с мансардой, выкрашенный в светло-зелёный цвет. На участке — яблони, ещё не цветущие, но уже покрытые набухшими почками, грядки с чем-то зеленеющим, старая «Нива» у ворот. Обычный дом обычного пенсионера. Ничто не говорило о том, что здесь живёт наследник секретов, способных перевернуть мировую историю.

— Я подожду здесь, — сказал Виктор. — Если что — сигнальте.

Сергей и Алмейда вышли из машины. Воздух здесь был ещё чище, чем на трассе, — пахло яблонями, влажной землёй и дымком из печной трубы. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук, такой обычный, деревенский, окончательно успокоил Сергея. Он чувствовал себя странно: с одной стороны — важность момента, с другой — почти забытое ощущение уюта и покоя.

Калитка была не заперта. Они прошли по выложенной плиткой дорожке к крыльцу. Сергей нажал кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздалась трель.

Дверь открыл пожилой мужчина в клетчатой рубашке и старых вельветовых брюках. Ему было за семьдесят, но держался он прямо, и в его глазах — светлых, выцветших от возраста, — читался живой, цепкий ум. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад, на носу — очки в тонкой металлической оправе.

— Андрей Семёнович Реутов? — спросил Сергей.

— Он самый, — ответил старик, оглядывая гостей. — А вы, стало быть, из этого... агентства? «Пальмира»?

— Да. Сергей Давыдов, директор. А это мой коллега, Жуан Алмейда, историк из Португалии.

Реутов перевёл взгляд на Алмейду, чуть прищурился, но ничего не сказал. Только посторонился, пропуская гостей в дом.

Внутри было чисто и как-то по-стариковски уютно. Старая мебель, книги на полках, на стенах — пожелтевшие фотографии в рамках. В углу гостиной — массивный дубовый стол, покрытый вышитой скатертью, на нём — ваза с печеньем и электрический самовар.

— Чаю? — предложил хозяин.

— Не откажемся, — ответил Сергей.

Пока Реутов возился с чайником, Сергей оглядывал комнату. На одной из фотографий он заметил молодого человека в военной форме — видимо, сам Андрей Семёнович в молодости. Рядом — фотография пожилого мужчины с усталым лицом и пронзительными глазами. Того самого профессора Реутова, чьё фото он уже видел в материалах Зорина.

— Это ваш дед? — спросил он, кивая на снимок.

Старик обернулся, проследил за его взглядом и кивнул.

— Семён Ильич. Царствие ему небесное. Хороший был человек. Умный, честный. Слишком честный для того времени.

Он поставил на стол три чашки с дымящимся чаем, вазочку с вареньем и тарелку с сушками.

— Я знаю, зачем вы приехали, — сказал он, садясь напротив. — Мне звонили... оттуда. — Он неопределённо махнул рукой, явно имея в виду людей Зорина. — Сказали, что вы интересуетесь работами деда. Я долго думал, стоит ли ворошить прошлое. Но потом решил: дед хотел, чтобы правда когда-нибудь вышла наружу. Он мне это перед смертью сказал. «Андрюша, — говорит, — придёт время, и люди узнают то, что мы пытались спрятать. Ты только сохрани». И я сохранил.

Он встал, подошёл к старому книжному шкафу и, отодвинув несколько томов, извлёк потёртую папку из коричневого картона, перевязанную выцветшей тесьмой.

— Вот. Всё, что осталось от дедовых работ. Он передал мне это в семьдесят пятом, за месяц до смерти. Сказал: «Здесь то, за что меня посадили. И то, что я не успел закончить. Может, тебе никогда не пригодится, но уничтожать нельзя. Храни».

Сергей осторожно взял папку. Она была тяжёлой — не физически, а какой-то другой, исторической тяжестью. Он развязал тесьму и открыл её.

Внутри лежали пожелтевшие листы, исписанные убористым почерком, чертежи на кальке, несколько машинописных страниц с грифами «Секретно» и «Совершенно секретно», а также тонкая тетрадь в коленкоровом переплёте с заголовком «Наблюдения. 1938–1940».

— Это дневник деда, — пояснил Реутов. — Он вёл его во время работы в... как же это называлось... «Андроген», кажется. Или это другое? У него было несколько проектов. Он мне рассказывал, но я тогда молодой был, не всё запоминал. Да и боялся запоминать — времена были такие, что лишнее знание могло стоить жизни.

Сергей начал осторожно перебирать бумаги. Чертежи изображали странные устройства — что-то вроде огромных труб с раструбами, соединённых с резонаторами и какими-то механическими приспособлениями. На полях — формулы, расчёты частот, пометки на латыни. Он узнал некоторые символы — те самые, что встречались в Oculos Dei.

— Дед был физиком-акустиком, — продолжал старик. — Он занимался изучением звуковых волн. Сначала в Институте мозга, потом его перевели куда-то... в секретную лабораторию. Он никогда не рассказывал подробно — только однажды, уже после лагерей, когда выпил немного, обмолвился, что они пытались создать что-то вроде «звукового оружия». Но что-то пошло не так. Люди пострадали. И проект закрыли, а всех, кто знал, — посадили.