Сергей Адодин – Я Лёнька (страница 3)

– И за Чебурашку с крокодилом Геной, слушай больше. Это они нарочно так говорят, но настоящая правда нам с тобой стала известна. Так вот, что я хотел сказать-то тебе? – почесал Ромка затылок. – А! Днём на дело идти нельзя: тебя обязательно увидят и потом опознают.

– А ночью хлебный закрыт же. А если я не достану для Тани булочки, она будет считать меня трусом и неумехой. И что же мне делать? – Понурился я и стоял, рассматривая собственные сандалии.

– Это на языке науки называется, нестыковка. Я тоже решил думать научно, и меня посетила блестящая идея, так что слушай внимательно. Я предлагаю… купить эти булочки, а Тане скажешь, что честно украл их, – предложил Ромка торжественным голосом.

Его идея поразила меня своей мудростью. Я сказал, что мне нужно время обдумать всё это. Получается, что мне вовсе не обязательно садиться в тюрьму. Это радовало, так как я к тому моменту уже выяснил, что за решёткой вкусной еды не бывает. А зачем вообще, скажите на милость, существует невкусная еда? Какой в этом смысл? Может, это часть наказания? Раз уж ты нарушил закон, то фигушки тебе, а не сосиски с жареной картошкой: жуй дурацкие пельмени со склизким тестом и пей кипячёное молоко с гадкой пенкой. А вместо десерта – запеканка, чтоб жизнь йодом не казалась.

Таня с мамой и братом уехали на дачу, так что у меня было время заняться поиском денег для притворного ограбления. Мои наблюдения за взрослыми показали, что просто так у них деньги не теряются. Но вот когда они что-то покупают, случается, что какая-нибудь монетка упадёт у кассы, да и укатится куда-то под прилавок. Вот только ложиться на пол в магазине и шарить под прилавком было как-то стыдно. К тому же, наверняка это запрещено. Иначе все бы только тем и занимались, что лежали день-деньской в таких злачных местах и набивали карманы. Так ведь и на работу никто ходить не станет. Некому будет собирать сосиски с пальм и сажать картошку.

Я вышел из магазина, так как толстая продавщица сока сказала, что нечего мне там делать. Я согласился, поскольку без денег находиться там было грустно. А смотреть, как богатые люди покупают целыми стаканами томатный сок, солят его, важно размешивая ложечкой, а потом с наслаждением пьют, было тем более невыносимо. Почему детям не выдают сок бесплатно? Скорей бы наступил коммунизм! Тогда каждому ребёнку будет положено по стакану сока в день за просто так.

На улице я наткнулся на братьев Катюшкиных: Платона и Левкадия. Что ни говори, а их родители как следует потрудились над тем, чтобы их сыновей никто не дразнил. Мне даже потребовалось несколько дней, чтобы запомнить их имена. Другие ребята во дворе вообще не стали их запоминать, и звали братьев «Толстый» и «Тонкий». Но после того, как их мама кричала из окна на весь двор: «Платоша! Левкаша! Домой!», я решил, что буду назвать их только полными именами. А звать людей по кличкам мне вообще не нравилось, ведь это обидно.

Катюшкины были заняты важным делом: ловили голубя. Они сделали на конце длинной нитки петлю и насыпали сверху хлебных крошек. Дело осложнялось тем, что птицы им ни капельки не доверяли и терпеливо ждали, когда у братьев закончится терпение. Судя по всему, оно подходило к концу, потому что Платон ругал Левкадия за то, что он насыпал слишком мало крошек:

– Да ты просто с самого начала хотел весь хлеб сожрать! Ты бы ещё просто пыль стряхнул с горбушки, там даже не пахнет никаким хлебом!

– У голубей нет носов, они запаха не чувствуют! – оправдывался Левкадий.

– Это мозгов у тебя нет! – Платон с выражением постучал себе по лохматой макушке. – А чем они, по-твоему, клюют?

– Клювами. Они клюют клювами. У тебя, вот, клюва же нет, вот ты и не клюёшь. А у голубей носов нет, поэтому они не нюхают и не сморкаются. Они даже не чихают. Ты хоть раз слышал, чтобы голубь чихал? – распалялся Левкадий.

Платон подтянул шорты повыше и сказал:

– Слышал. На тебя сейчас голуби чихают, потому что ты весь хлеб сожрал. Да и вообще: клюв, нос, какая разница? Только зря тут петлю делали.

– Ты, что ли, делал? Ты просто смотришь, да командуешь, а делаю всё я! – негодовал Левкадий.

– Да ты вообще! – махнул Платон рукой.

– Здорово! – сказал я. – А зачем вам голубь?

Платон оценивающе оглядел меня и ответил:

– Да вот, поймаем и съедим его.

Левкадий зачем-то хрюкнул, а я опешил:

– В смысле, съедите? Живьём, что ли?

– Ты с какой деревни к нам сюда приехал? – ухмыльнулся Платон. – Это у вас там в колхозе голубей сырыми едят? У нас в городе так не принято, знаешь ли. Голубя сперва ощипать надо, а уж потом зажарить на костре. У тебя спички есть?

Спичек у меня не было, и голубя мне было жалко. Поэтому, когда братья над чем-то посмеялись и отвернулись, я подобрал камешек и держал его в кулаке до нужного момента. Нужный момент наступил, когда трактор привез бочку с квасом. Катюшкины отвлеклись на трактор, и я бросил камешком в голубей, нерешительно топтавшихся неподалёку. Стая шумно вспорхнула и перелетела на крышу дома напротив. Платон, как обычно, обвинил во всём брата, затем внезапно спросил меня:

– Ты материться умеешь?

– Нет, – признался я, – а как это?

– Пошли с нами, узнаешь.

И мы отправились на площадь, где была трибуна для проведения демонстраций. У трибуны были две закрытые на ключ двери, но оказалось, что можно попасть внутрь, если перелезть через стену. Оказалось, что до нас кто-то не раз уже забирался сюда, чтобы покурить и сходить в туалет.

Началась забавная и остроумная игра: я смотрел в щёлку старой двери, и когда кто-то из взрослых проходил мимо трибуны, Платон и Левкадий по очереди выкрикивали какое-нибудь матершинное слово. Судя по радостным лицам братьев, эти слова должны были означать что-то очень весёлое. Я смеялся вместе с ними. Похоже, они не такие уж и плохие, как считала моя мама. Плохие люди всегда угрюмые и не улыбаются. В кино, например, никто из злодеев никогда ничему не радовался.

– Запомнил? – спросил меня Платон. – Молоток. Твоя очередь, не подведи, – велел он.

Теперь уже Катюшкины смотрели в щёлки и махали мне, когда нужно было материться. Я изо всех сил старался не подвести, и я не подвёл. Матерился я звонко, проговаривая каждую букву. Мне хотелось, чтобы меня считали не малышнёй, а настоящим пацаном. Вдруг Платон выдохнул:

– Сматываемся, пацаны!

«Пацаны! Значит, я теперь тоже пацан! Настоящий!» – обрадовался я.

Братья Катюшкины, промчавшись мимо меня, ловко перелезли через стенку и были таковы. Я не знал, что именно случилось, но дожидаться не стал. Вот только Платон с Левкадием были старше меня и выше ростом. А я сумел забраться на стену только с третьей попытки. Но тут сзади меня кто-то поймал за ногу и сдёрнул вниз. Я больно упал на попу и от неожиданности сказал:

– Ой!

Надо мной возвышался взрослый мальчишка, лет пятнадцати на вид. Он огляделся вокруг и сказал:

– А нормально вы тут устроились.

Я поднялся и растерянно смотрел на него, не зная, чего ожидать.

– Это ты сейчас кричал? – спросил мальчишка.

– Ага, – сказал я.

– Ну, смотри, пацан, – сказал он, – вот ты сейчас назвал меня ***. Ты знаешь, что это означает?

– Не-а, – признался я. – А что это означает?

Мальчишка недовольно поморщился, оглядел меня с сомнением в глазах, немного помялся и ответил:

– Ну это когда… Короче, это очень плохое обзывательство. Кто вообще научил тебя такому слову?

– Другие пацаны, – сказал я. – Извините, я не хотел никого обзывать…

Мне не хотелось выдавать Катюшкиных, к тому же, вряд ли им бы это понравилось. Мальчишка вздохнул:

– Так, ладно. Бить я тебя не буду, но наказать всё равно обязан. Чтоб тебе впредь неповадно было. Потому что у каждого поступка должны быть последствия. Пуговицы у тебя, я смотрю, зыкие, металлические.

Я потрогал одну пуговку. Точно, металлические. Я как-то этого не замечал даже. Мальчишка вынул из кармана складные ножнички и деловито срезал с моей рубашки все пуговицы – одну за другой. После чего ссыпал их себе в карман брюк.

– А что я родителям скажу? – забеспокоился я.

– А вот в этом как раз вся соль последствий, – поучительно ответил мальчишка. – Например, можешь рассказать им, что произошло, а главное, почему. Тогда тебя ждёт увлекательная беседа с родаками. Впредь будешь сперва думать, а уж только потом действовать. Ты ведь не думаешь, что я какой-то грабитель?

– А зачем Вы тогда ножницы с собой носите? – тихо спросил я.

Мой вопрос мальчишке не очень понравился, он пробурчал что-то неразборчивое и перелез через стенку, оставив меня на трибуне одного.

Дома мне впервые дали ремня, когда узнали, что я лишился пуговиц из-за того, что матерился на прохожих. Было больно и немножко обидно, но я старался не плакать, хоть это и не очень хорошо получалось. Остаток вечера я провёл, пришивая к рубашке пластмассовые пуговицы и обдумывая глубокое значение слова «последствия». А вдруг в тюрьме детям тоже дают ремня? Я понял, что должен постараться изучить все законы, чтобы уж наверняка ни в тюрьму не попасть, ни, тем более, дойти до цугундера.

Глава 3. Психея

Внезапно, как снег на голову свалилась мамина подруга тётя Лида, приехав к нам на целую неделю. Свалилась она не одна, а с дочкой – второй роковой женщиной в моей жизни. Она перешла в третий класс, из-за чего велела окружающим называть себя исключительно Валерией. Всем моим радостям тут же пришёл конец, поскольку мама сказала, что я теперь должен уделять Валерии всё своё время.