Сергей Адодин – Я Лёнька (страница 2)
– Трубы ломаешь, паршивец? Быстро говори, где ты живёшь: дом и квартиру!
– Никакой я Вам не паршивец и я ничего не ломаю, – обиделся я. Странная бабушка какая-то. Мои были добрые, а эта почему-то злая и обзывается ещё. Форменная Баба Яга, в общем.
– Поогрызайся мне ещё тут! А ну? Как твоя хвамилия? – допытывалась Баба Яга. – Я чичас за матерью твоей схожу. Платить будете за порчу!
Я отвернулся от злюки:
– Ничего я Вам не скажу.
Тогда Баба Яга принялась ногой сталкивать землю в яму. Получалось у неё плохо, поскольку она была вперемешку с камнями, глиной и битым кирпичом. Один камень звонко отскочил от трубы прямо мне по коленке.
– Ай! Вы что делаете вообще? – возмутился я.
– А вот закопаю тебя – будешь знать, как имущество казённое ломать!
– Как же я буду знать, если я тут умру? Вам что – совсем не жалко ребёнка? Сегодня вообще-то день защиты детей! – надеялся я воззвать к её совести. Но очевидно, взывать было не к чему, поскольку она ехидно сказала:
– А вот помрёшь – и чёрт с тобой, поганец мелкай. Всё одно бандюганом вырастешь!
И продолжила своё чёрное дело. У меня даже голова закружилась, пока я пытался осознать, что вот сейчас, средь бела дня в Советской стране одна бабушка на полном серьёзе хоронит заживо будущего октябрёнка. Тут ко мне пришло озарение:
– Это у Вас, наверное, просто своих внуков нет, раз вы такая злая, как Баба Яга!
От изумления она покачнулась и чуть было не свалилась мне на голову. Я даже отскочил в сторону. Если она свалится, то наверняка разобьётся насмерть, и тогда тюрьмой я уже не ограничусь. Тогда точно будет цугундер – как пить дать.
– Ах ты ж, ***! – сказала она незнакомое мне слово. И принялась вытаскивать из ямы трубу, по которой я спустился. Правда, сил у неё не хватало: мы-то с Таней её вдвоём тягали, как-никак, а тут она одна. Это ещё сильнее раззадорило её, и злобная старушка принялась обзывать меня всякими обидными словами и бросаться землёй.
– Да ты ведьма! – раздался знакомый голос. – Иезавель, твою в Бога душу мать! Да я ж тебя вот этими самыми руками порешу!
Это был тот самый дяденька-иностранец. Его привела Таня, не нашедшая никакой лестницы. Баба Яга взвизгнула и скрылась из виду. Я наклонился и стряхнул с волос землю. Дяденька посмотрел на меня.
– Сидишь?
– Сижу, – согласился я.
Тогда он нашёл палку, улегся прямо на землю, свесился и сказал:
– Хватайся, как за турник.
Я подпрыгнул и ухватился за палку. Дяденька оказался довольно сильным и в два приёма вытащил меня на поверхность. Он был чем-то ужасно доволен и широко улыбался.
– Спасибо Вам, – сказал я. – Эта бабушка хотела меня закопать заживо, чтоб я не стал бандитом, а ведь сегодня день защиты детей. Это же неправильно?
– Дура она набитая, конечно, – уверенно сказал иностранец, – но всё на свете происходит неправильно, чтобы человек был грустен, растерян и не сумел загордиться. Тебя как зовут?
– Это Лёнька, – ответила за меня Таня, – а я Таня. А Вас как зовут?
– А зовут меня сегодня Митридат, – загадочно ответил дяденька. Ему уже не было холодно, и его руки не тряслись. – В следующий раз прежде, чем ввязываться в ситуацию, убедись, что сможешь выйти из неё самостоятельно.
И Митридат удалился лёгкой танцующей походкой, напевая:
Я смотрел ему вслед, пока Таня отламывала два прутика от дерева и очищала их от листиков. Потом она сказала:
– Смотри в оба. Берёшь кусочек глины, делаешь шарик, насаживаешь на кончик вот так, а затем – хоба!
Она несильно махнула прутиком, и шарик улетел куда-то через весь двор.
– Офигеть! – изумился я.
– На, попробуй тоже, – велела Таня.
Сперва мы соревновались, кто дальше метнёт шарик, потом Таня хитро посмотрела на меня и спросила:
– Видишь вон там, на четвёртом этаже морда в окне торчит?
Я взглянул, но никакой морды там не увидел. Только Бабу Ягу, которая смотрела на нас и держала трубку телефона у головы. Видимо, кому-то звонила. Тогда Таня махнула прутиком, целясь в её окно, но шарик попал в стену рядом и остался там красивым синеватым пятнышком.
– Ни фа! – восхитился я. – Красиво!
И мы принялись украшать не только стену дома, но и окна Бабы Яги, которая, оказавшись дома, подобрела и теперь приветственно махала нам рукой. А когда во двор заехала милицейская машина, Таня почему-то сказала: «Утекаем!» И дёрнула меня за руку. Видимо, не хотела, чтобы нас видели до ограбления хлебного магазина. Когда мы прибежали в свой двор, я хотел украсить стены и наших домов тоже, но Таня сказала, что взрослые такого украшательства не одобрят. Наверное, они знали способ получше, решил я. Мы спрятали прутики и остатки глины под лестницей в моём подъезде, и разошлись по домам, условившись завтра встретиться вновь.
Пока мы играли, я не заметил, как весь умазался, и мама ущипнула меня за спину. А когда я сказал, что мы планируем самое настоящее ограбление, схватилась за сердце и запретила мне водиться с Таней. Но я подумал, что наш договор с Таней был раньше, чем мамин запрет, поэтому можно маму не слушать.
Глава 2. Последствия
Дядя Валера со второго этажа был всегда весёлый и очень переживал за мою семейную жизнь. Вот и сегодня, ответив на моё «здрасьте!», он внимательно оглядел меня и спросил:
– Ну как, Лёнька, не женился ещё?
Я понял, что он спрашивает об этом не просто так, потому что он продолжал смотреть умными глазами и ждать моего ответа. Мне не хотелось разочаровывать его вестью о том, что скорая женитьба не входит в мои планы на обозримое будущее, поскольку у меня имеются дела поважнее. Поэтому я сказал, что работаю над этим, чем заслужил уважительный взгляд.
На днях я подружился с Ромкой со второго подъезда. Он уже перешёл во второй класс и разбирался в жизни. Например, он знал, что преступников на самом деле находят не по отпечаткам пальцев, а опрашивая свидетелей.
– Запомни, Лёнька, свидетели бывают всегда, – учил он. – Вот тебе кажется, что на тебя никто не смотрит, а это – самая, что ни на есть, катастрофическая ошибка. В каждом доме обязательно живёт старушка, которая весь день сидит у окна и смотрит: вдруг кто-то собирается ограбить булочную. Вот как ты, например.
– И что же, она весь день сидит, смотрит и никуда не уходит? – поразился я. – А как же жареная картошка?
– А что – картошка? – не понял Ромка.
– А то, что провести целый день без жареной картошки я бы не согласился, даже если было бы нужно проследить за миллионом преступников. А её ещё сперва помыть надо, почистить, потом снова помыть, затем нарезать и уж потом жарить. А кушать картошку, конечно, можно и у окна. Так даже вкуснее будет.
– Старушки не кушают жареную картошку, – огорошил меня Ромка.
– Ничего себе прикольчики! А чё это вдруг?
– Не знаю. Наверное, всё дело в лунных фазах. У моей бабушки календарь есть специальный на стене, там на каждом листочке про фазы Луны написано. Уж за чем-чем, а за Луной она всегда следит. Даже солнце и другие звёзды её так не интересуют, как Луна. В одни фазы у неё болят колени, в другие – голова, ну там ещё что-то, не помню уже… – объяснил Ромка.
– А фазы эти только на бабушек действуют или на дедушек тоже? – запереживал я.
Колени – дело поправимое, голова ещё, куда ни шло. Но мне бы точно не хотелось остаться в старости без любимого лакомства.
– Сложно сказать, – задумался Ромка. – Мой дедушка умер намного раньше, чем я родился. Думаю, он не следил за фазами.
– А что тогда едят эти лунные бабушки? – продолжал я допытываться. – Сосиски? Сосиски вкусные. Я бы, наверное, только ими питался. И жареной картошкой.
– Темнота! Ты вообще хоть раз видел, чтобы бабушки что-то ели? М-м? Ну, кроме корвалола. Они его очень любят на сахар капать.
Я задумался. Хотелось вспомнить хоть один такой случай, но я правда не замечал ничего подобного. Ромка удовлетворённо кивнул головой:
– Вот видишь? Каждая бабушка обожает смотреть, как едят её внуки. Им этого достаточно. У тебя есть бабушка? Вспомни: она хоть раз оставляла тебя наедине с твоей тарелкой?
– У меня их две… Слушай, а точно! – осенило меня. – Они всегда сидят рядом, смотрят и всё время подкладывают ещё еды. Я говорю им, что лопну уже, а они всё равно подкладывают и подкладывают.
– А какой из этого можно сделать вывод? – Ромка выжидательно уставился на меня.
– Какой?
– А такой, – терпеливо объяснил Ромка, – что ты всегда должен есть за двоих: за себя и за бабушку. Так они и выживают. Дошло теперь?
– Вообще-то они обычно говорят, ну там: за маму, за папу… – колебался я. Говорил Ромка убедительно и складно, но вдруг он ошибается?