Сергей Адодин – Я Лёнька (страница 1)

Сергей Адодин

Я Лёнька

Повесть.

Часть первая

Глава 1. Митридат

Женщины всегда играли в моей жизни роковую роль. Первую звали Таня. Она вышла из подъезда в доме напротив, оценивающе посмотрела на меня и спросила:

– Я Таня. А тебя как зовут?

Вопрос привёл меня в замешательство, поскольку я не знал, как правильно представляться дамам. Что сказать: Лёня или Леонид Викторович Щукин?

– Ты что – забыл своё имя? – поинтересовалась она, грызя кочерыжку.

Мне тоже вдруг захотелось кочерыжку, и я начал подумывать о том, чтобы пойти домой и спросить маму, нет ли у нас в кладовке капусты. Так я убью сразу двух зайцев: первый хотел погрызть кочерыжку, а второй хотел избежать трудных вопросов. Впрочем, мне кажется, это был один и тот же заяц. Вместо этого я ответил:

– Я Лёнька.

И сделал вид, что мне нет никакого дела ни до какой кочерыжки.

– Смешное у тебя имя, – сделала вывод Таня. – Что-то похожее на…

Тут она стала думать, на что похоже моё имя, и при этом трясла рукой, как будто ждала, что с неба ей в ладонь упадёт записка с подсказкой. Так и не дождавшись никакой подсказки, Таня рассудила:

– А впрочем, имя, как имя. Нормальное даже такое имя. Тебя и подразнить никто не сможет. Лёнька-легонько, Лёнька-тихонько… Не, никак не клеится.

Я был очень рад, что ко мне ничего не клеилось. Кому же охота, чтоб его дразнили? Я не знал, как продолжить разговор, но Таня доела своё лакомство и поинтересовалась, умею ли я воровать булочки в хлебном магазине. Я не умел.

– Это ничего, – успокоила она. – Я потом тебя научу.

Мне сразу вспомнился стенд «Их разыскивает милиция», где были всякие закоренелые хулиганы и воры, похожие друг на друга и на нашего соседа дядю Валеру со второго этажа. Представив свою фотографию рядом с ними, я засомневался. Отличить меня от взрослого – раз плюнуть. Долго искать меня не будут, и я мигом окажусь в тюрьме.

Я зажмурился и ясно увидел большую крепость, опутанную колючей проволокой. Вдоль неё прогуливались ужасно худые немецкие овчарки. Их специально плохо кормили, чтобы они даже не подумали подружиться с преступниками. Даже с малолетними. В тюрьму мне совсем не хотелось, а хотелось пойти в сентябре в первый класс. Интересно, а разрешают ли учителям приходить туда? Вроде бы должны, ведь каждый ребёнок обязан учиться. Даже если он пошёл по кривой дорожке. Весной я лежал в больнице с почками, и к старшим ребятам ходили учительницы. Даже ставили оценки.

Мой задумчивый вид Таня приняла за нерешительность:

– Струсил, что ли? – ухмыльнулась она, покончив с кочерыжкой.

– Ничего я не струсил. Я, если хочешь знать, даже тюрьмы не боюсь. Просто главное, чтобы меня не довело до цугундера, как говорит мой папа, – ответил я.

Этот самый цугундер я искал в словаре, но так и не нашёл. Видимо, это намного хуже тюрьмы, раз про него даже не пишут даже в таких важных книгах, как словарь.

– Это болезнь такая – дуцугундер? – спросила Таня. – У меня старший брат, когда болел, тоже гундосил, потому что ему шприцом уколы прямо в нос ставили.

– Не бывает таких уколов, – возразил я.

– Значит нет у тебя никакого дуцугундера, раз ты такие простые вещи не знаешь. Тебе вот сколько лет?

– Скоро семь будет.

– Тогда понятно. Тебе ещё многое предстоит узнать. Ты с этого двора? Я тут всех знаю, а тебя первый раз вижу, – наклонила Таня голову.

– Мы в мае переехали вон в тот подъезд, – показал я пальцем. – Только я сразу в больницу попал.

– С инсультом? А почему ты не умер? У меня папка от инсульта умер, когда с войны пришёл.

– С Великой Отечественной? – раскрыл я рот от удивления.

– Ты ку-ку, что ли? – прищурилась Таня. – С афганской, конечно. Он там тысячу душманов застрелил. Пошли к «Стекляшке» за глиной, там вчера яму разрыли.

«Стекляшкой» почему-то называли вино-водочный магазин через три улицы. Пока мы туда шли, Таня рассказывала, как ездила к бабушке в деревню, а я всё думал про её папу и тысячу душманов. Наверное, так в Афганистане называют душителей. Я представил, как он стоит на пригорке с пулемётом наперевес и отстреливается от толпы хохочущих убийц, которые бегут со всех сторон и тянут к нему руки. Тут главное – не струсить, потому что советские солдаты ничего не боятся.

Тут я увидел, что на асфальте лежит двадцать копеек. Я подобрал монетку и закрутил головой.

– Эй, ты чего? – остановилась Таня.

– Да вот, потерял кто-то, – показал я ей свою находку.

– У меня две копейки есть. Можно пирожное купить. Ты какие любишь? Мне больше корзиночки нравятся, только они крошатся сильно.

– Нет, – решил я. – Нужно узнать, кто потерял деньги и вернуть владельцу. Или в бюро находок сдать.

– С тобой каши не сваришь, – разочарованно протянула Таня. – И где ты найдёшь того раззяву, у которого из кармана деньги сыпятся?

– Будем спрашивать всех, кто нам повстречается. Если не найдём, тогда купим пирожное, так и быть.

Но нам никто не повстречался до самой «Стекляшки». У крылечка мёрз дяденька, несмотря на тёплую погоду. Он внимательно смотрел по сторонам, как будто его разыскивала милиция. Надо будет запомнить, как себя вести, когда мы совершим налёт на булочную.

– Не Вы потеряли двадцать копеек? – спросил я его.

– Я потерял гораздо больше, мальчик, – грустно ответил он. – Я потерял счёт и последовательность. О, непоправимость!

Видимо, у него выпало несколько монет, но их уже нашёл кто-то другой. Таня на всякий случай посмотрела вокруг, но ничего не нашла. Я повертел денежку и заметил царапину, которая протянулась по обвитому лентами снопу пшеницы на гербе.

– На одной из Ваших монеток случайно не было длинной царапины? – задал я вопрос с подвохом.

– Была царапина, – оживился дяденька. – Точно помню: была!

– Тогда вот, возьмите.

Счастье озарило его лицо, он наклонился и поцеловал меня в лоб. Слёзы потекли по его щекам, дяденька радостно воскликнул: «Талифа́ ку́ми!» и проворно скрылся за дверью магазина.

– Иностранец, – со знанием дела сказала Таня.

– А по-русски прям вот хорошо говорил! – удивился я.

– Давно живёт здесь, выучил. Я бы тоже любой язык могла выучить, если бы со мной никто по-русски не говорил. Даже американский.

Мы дошли до ямы, которую выкопал экскаватор. На дне лежали две толстые и ржавые трубы, уходящие концами в стены.

– Смотри, – показала Таня, – видишь, сколько тут глины? Это хорошая глина, влажная, она классно лепится! Давай, лезь вниз, только бери побольше, чтобы не возвращаться.

Я посмотрел в яму, и она показалась мне слишком глубокой.

– Если я спрыгну, то сломаю себе ногу, – заявил я. – А мне в школу идти в сентябре.

– Прыгать и не нужно, – помотала Таня головой. – Вон труба валяется. Мы её опустим, и ты по ней туда спустишься и обратно легко выберешься.

Прежде, чем совать тонкую железную трубу в яму, мы как следует обтёрли её лопухами, чтобы я не испачкался. Я съехал по ней в один миг и наковырял мягкой глины, бросая наверх сине-зелёные куски. Таня ловила их и складывала на траву. Потом она бросала мне чистые листья лопуха, чтоб я как следует вытер руки.

– Об себя не вытирай, – строго сказала Таня. – Моя мамка сильно ругается, если я прихожу домой в грязной одежде. Однажды она даже избила меня шлангом от стиралки. Твоей тоже не понравится, если ты будешь выглядеть, как свинюшка.

Мне стало жалко Таню, когда я вспомнил, как выглядит наш шланг. Он был резиновый, толстый и ребристый. Меня били только полотенцем, да и то всего два раза в жизни: когда я чуть не устроил пожар в квартире и когда плевался в прохожих из форточки.

– Всё, вылезай, – скомандовала Таня.

Но как говорит моя мама, проще сказать, чем сделать. Как я ни старался, у меня не хватало сил вскарабкаться по трубе наверх. Обессиленный, я прекратил попытки и задумался.

– Лестница нужна, – сказал я. – Иначе я останусь тут навсегда, и мы так и не возьмём булочную.

– Булочная подождёт, – твёрдо сказала Таня. – Нужно выручать тебя из беды. А то завтра снова приедет экскаватор, и тебя похоронят заживо. Жди здесь.

И Таня ушла. Конечно, я буду ждать здесь. Других мест для ожидания тут не было. Быть похороненным заживо мне очень не хотелось. Скорей бы она вернулась! Я принялся ждать изо всех сил. Сперва я потихоньку напевал песни со своих пластинок со сказками. Потом учился ходить по трубам, представляя себя цирковым акробатом. Потом это мне тоже наскучило, и я стал делать в глиняном слое стены комнаты и коридоры, как в замке. Тут бы пригодились мои солдатики. За этим занятием меня застала чья-то бабушка.

– Ты что там творишь, стервец? – радостно спросила она.

Что такое стервец, я не знал, но ответить не успел.