Сергей Адодин – Я Лёнька (страница 5)

После чего снова закурил и ушёл, позвякивая стеклотарой.

Тут вернулась мама, сурово оглядела Таню и отвела меня к себе на работу, в детскую поликлинику. Я бродил по коридорам, рассматривая других детей и плакаты на стенах. На одном были нарисованы большие очки, бабочка и ромашка, только почему-то с красным кружочком внутри. А я твёрдо помнил, что у ромашек кружочки жёлтые. Может, это и не ромашка вовсе? Кто знает, тогда и бабочка может запросто оказаться не той, за кого она себя выдаёт. Сверху было написано: «Врач прописал – не раздумывай, носи!» Что именно нужно носить, не объяснялось. Интересно, почему? Бабочку ведь, или кто она там на самом деле, носить можно? Можно. И цветок тоже можно. А может ли врач прописать цветы и бабочек? Мне обычно прописывали только таблетки и уколы, но Медуница в Зелёном городе всех лечила только мёдом, и все коротышки выздоравливали. Научились бы лучше лечить бабочками и цветами! Главное, чтобы мне такие очки не прописали, иначе я буду похож на профессора Селезнёва из «Тайны третьей планеты», а он какой-то неприятный. Вот то ли дело капитан Зелёный!

Тут за мной вернулась мама и сердито отвела меня в какой-то кабинет. Там за столом сидела пожилая тётя-врач в расстёгнутом белом халате и очках.

– Здрасьте, – поздоровался я, разглядывая обстановку. – Я Лёнька.

– Здравствуй, Лёня, садись на стул, – ответила она добрым голосом и посмотрела на мою маму. – Идите, Ольга Петровна, дальше мы сами.

Мама ушла, и мы с тётей остались одни.

– Меня зовут Психея Хукмулловна, – поведала она. – Я тут уколов никаких не ставлю, только вопросы буду задавать, так что не бойся.

Я пожал плечами. Про уколы я сразу понял, едва взглянув на кабинет: тут даже не было кушетки с ширмой. Её отчество я забыл сразу же, а вот имя Психея мне понравилось. В нём было что-то от феи из сказок.

– Скажи, Лёня, ощущаешь ли ты вращение Земли под ногами? – ласково спросила Психея.

Тут я понял, что разговор будет не из простых.

Целый час Психея задавала мне кучу всевозможных вопросов и всё время что-то писала на листочке. На некоторые из них я отвечал уверенно, но большинство из них ставило меня в тупик, и я не знал, что говорить. Интересно, а учат ли всему этому в школе? Скорее всего, да, ведь она-то уж наверняка знала нужные ответы. Я понял, что это какая-то проверка, в конце которой может выясниться, что в школу мне пока ещё рано. В конце концов, туда брали с семи лет, а мне первого сентября будет ещё только шесть. Я даже взмок от напряжения. А вдруг, если меня не возьмут в школу, родители отправят меня в детский дом? Ваньку с пятого этажа отправили, например. Ромка говорил, что он постоянно жевал гудрон и поэтому стал дураком. Из школы его выгнали за то, что он ползал на уроках под партами и матерился на учителей.

И тут-то до меня дошло…

Видимо, мама не только тёте Лиде рассказала про то, что я матерился, но и Психее. Кто знает, может теперь и в школе стало известно, что за ребёнок собирается к ним прийти в первый класс. Это что же получается? Если меня не примут в школу, я никогда не стану октябрёнком? Пионером мне тоже не быть, комсомольцем – тем более. А коммунизм в нашей стране так и не настанет из-за таких, как я. Вот тебе и цугундер! Эх, Катюшкины, Катюшкины… На какую беду я вас повстречал в своей жизни! Мне стало очень горько, но я не подал виду и очень надеялся, что каким-то чудом я эту проверку всё же пройду.

– А как ты к девочкам относишься? – спросила Психея. – Они тебе нравятся?

– Мне Таня нравится из соседнего дома, – честно ответил я. – Только я её фамилию не знаю, она не говорила ещё.

– А ещё кто-нибудь нравится? – вкрадчиво поинтересовалась Психея.

– Нет, только Таня, – уверенно сказал я.

– Вы с ней догола раздеваетесь? – продолжала Психея.

– Нет. А зачем это? В баню мы не ходили ни разу.

– Ну, как зачем? А зачем вы с Лерой раздевались догола? – тут Психея наклонила голову и внимательно посмотрела на меня поверх очков.

Странно, она что – не знает, зачем люди раздеваются догола?

– Она сказала, что мне нужно стать взрослым мужчиной, ну и вот…

Я ещё не договорил, а в моей голове уже зародилась смутная догадка о том, что половая жизнь, про которую толковала Лерочка, – дело опасное и запрещённое. Это объясняет невоспитанное поведение тёти Лиды. Скорее всего, этим занимаются только всякие преступники и разные отбросы общества. В какую же историю я попал на этот раз?

Психея закашлялась. Я не знал, нужно ли в этом случае говорить «будьте здоровы» и на всякий случай промолчал.

– Так, а Лере у нас лет… кх! сколько?

– Вроде бы девять… – запнулся я. – Она в третий класс перешла.

Психея вздохнула и надолго задумалась, глядя в окно. Меня всё подмывало спросить, насколько плохо я поступил, не накажут ли и Лерочку за наше страшное преступление, прошёл ли я проверку и не отправят ли меня теперь в детский дом. Но я решил проявить характер и держаться, как Мальчиш-Кибальчиш. Хорошо ещё, что Психея не узнала, что я целовался с Таней. Если даже меня спросят об этом, буду всё отрицать, потому что Таня не должна пострадать от тяжёлой справедливости советского закона.

Психея ещё раз вздохнула, на этот раз ещё громче, после чего смяла исписанный листок бумаги и выбросила его в мусорную корзину под столом. Пронесло, что ли? Я не верил своим глазам.

– Позови свою маму и посиди в коридоре, – сказала она.

Пока я ждал маму, до меня доносились некоторые обрывки фраз: «Вы считаете… Вполне в пределах… А то, что… Шесть лет всего… Вы же учились… Не выдумывайте». Шесть лет чего, интересно? В школе учатся десять лет. Шесть лет тюрьмы, может? Но она же выбросила листочек! А что я тогда стою в таком случае? Сюда ведь, наверное, уже едет милиция…

Словно во сне я тихо отошёл от двери, прошёл мимо бесконечных мамочек, ожидая, что меня окрикнут, мол, а куда это ты направился, и выскользнул за дверь. Сперва я долго бродил по дворам, опасаясь, что по улицам ездят милицейские машины, а потом проголодался. Домой идти было нельзя. У Ромки с Таней тоже могла быть засада. Набравшись решимости, я дошёл до булочной. Тётя на кассе разговаривала со своей знакомой и не обратила на меня внимания. Стиснув зубы, я взял майскую булочку и выбежал на улицу. Я бежал и бежал, понимая, что меня сейчас видят все дежурные бабушки в окнах домов. Видят, тянутся к телефонам, набирают «ноль», слушают долгое жужжание диска, затем – «два» и короткое жужжание. Им отвечает главный следователь по делам особо наглых ограблений, внимательно слушает и говорит:

– Благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу! – отвечают бабушки и берут под козырёк.

Следователь кладёт трубку, устало кивает милицейскому отряду и говорит:

– Он всё-таки, сделал это. Объявляйте всем постам.

Я добежал до старого кинотеатра, по дороге едва не попав под жёлтый «Москвич», хоть и соблюдал правила дорожного движения. Дедушка остановил машину и что-то кричал мне вслед, но я не остановился. В небольшом парке за кинотеатром рыжая собака грызла кость, но я сказал ей, что у меня есть своя собственная еда, так что она не стала на меня рычать. Булочка была очень вкусная, но быстро кончилась.

– Теперь я вор и преступник, – признался я собаке и заплакал.

Тут мой взгляд упал на бутылку из-под молока, валявшуюся около каменной урны. Я вспомнил, как дядя Валера уносил целую авоську таких бутылок сдавать в магазин. Бутылка была грязная. Я вспомнил, что когда привозят квас на продажу, то кружки моют водой, а сама вода берётся из трубы, которая торчит из стены продуктового магазина. Я пошёл туда и увидел, что сегодня бочку не привозили. На трубе был кран без барашка, потому что некоторые мальчишки открывали воду, и она лилась и лилась, образуя огромную, словно океан, лужу. Что же делать?

А подвал же! Точно, как я мог забыть? Я помчался к нашему двору, поглядывая при этом, не едет ли где милиция, но всё было тихо. С обратной стороны Таниного дома были большие слуховые окна в подвал. Я забрался внутрь и подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. Внимательно глядя под ноги, чтоб не вляпаться, куда не надо, я добрался до труб и нащупал кран с болтающимся барашком, который был просто надет на него. Теперь мне было, чем открыть кран с питьевой водой.

Отмыв, как следует, бутылку, я убедился, что на ней нет трещин и сколов. Воды при этом натекло порядочно, но я не переживал, поскольку это очень понравилось голубям и воробьям. Теперь они пили из лужи и радостно купались в ней.

– Пейте, пейте! – сказал я. – Теперь я всегда буду устраивать вам водопой и купание.

Когда я сдавал бутылку в молочный отдел, то сильно волновался: вдруг такое позволительно только взрослым? Но румяная продавщица даже ничего у меня не спросила. Когда я получил свои пятнадцать копеек, первое время мне хотелось купить на них стакан вкусного томатного сока. Но он стоил десять копеек, а майская булочка – девять.

«Напьюсь воды из крана. Барашек-то у меня вот он – в кармане лежит», – решил я и отправился с повинной в хлебный магазин. Осторожно выглянув из-за угла, я убедился, что у крыльца нет ни одного следователя. Видимо, я оторвался от погони, и на месте преступления меня никто не ожидал увидеть. Глубоко вздохнув, я вошёл внутрь.