Сергей Адодин – Котиков придумал Бог (страница 5)

Звери почесали головы и удалились. И больше они к белкам не приставали, вернувшись каждый к своему прежнему занятию.

***

Раб Божий Акакий бесил всех женщин, с которыми жил. Спустя год после последнего расставания, он заскучал от одиночества и принял решение нести подвиг юродства. Не на работе, конечно, а в храме. Вернее, в женском монастыре. Сперва Акакий хотел симулировать синдром Туретта, но побоялся быть изгнанным на паперть. Решение подменять матерную брань эвфемизмами пришло как-то само собой. Он подкрадывался во время службы к монахиням помоложе и выкрикивал разные подозрительные слова. Монахини краснели и усиленно молились за несчастного. Духовенство морщилось, но связываться с болящим не желало. А игуменья Акулина не могла определиться, что выбрать: благочиние на службах или возросшую популярность монастыря в связи с собственным юродивым.

Так продолжалось до тех пор, пока в обитель не прибыл отбывать месячное наказание некий протопоп по прозвищу отец Пью. В этот раз наказан он был за то, что по пьяни подрался со своим настоятелем. Заступив в череду, он сейчас совершал каждение на «Господи воззвах», задыхаясь от дешёвого ладана сорта «Смерть попам».

Акакий подкрался к нему сзади и выкрикнул одну из своих любимых фраз.

Отец Пью замер, не веря своим ушам и медленно повернулся к юродствующему, попутно бросив взгляд на умилённых прихожан и монахинь. Оценив нездоровье обстановки, отец Пью вопросительно хмыкнул.

Акакий привстал на цыпочки, заискивающе глянул в опухшее лицо священника, захлопал руками по бёдрам и торжественно провозгласил ещё один крайне сомнительный перл.

Отец Пью переложил кадило в левую руку, взял Акакия за грудки и сухо осведомился:

– Ты чё, ***, совсем того?

Раздался глухой звук падения молодого монашеского тела в обморок. Акакий судорожно вдохнул и мелко-мелко заморгал.

– Какая ещё щука? Я, ***, тебе покажу щуку! Ещё раз услышу, звездану кадилом! – убедительно добавил отец Пью.

После этих слов ещё две монахини потеряли сознание. Протопопу продлили наказание ещё на две недели, зато Акакий с того дня перестал юродствовать.

Одного физика остановил оборотень в погонах за разворот на перекрестке, где был запрещён поворот налево.

– Разворот – это два левых поворота! – строго изрёк поборник зла.

– Да Вы, батенька, никак, адепт идеи временно-пространственной дискретности? – изумился учёный.

– Чего? – не понял адепт идеи отбора денег у водителей.

– Согласно Вашей логике, движение прямо – это четыре левых поворота, друг мой, – констатировал завлаб.

– Как это? – попытался сообразить жезлоносный атомист.

Тяжело вздохнув, физик расквантовал собеседника на корпускулы и поехал дальше.

Когда Анна впервые появилась в Одигитриевском храме, у отца Никифора сразу как-то ёкнуло сердце. И вовсе не только потому, что она была яркой красавицей. Этого добра на Руси никогда не переводилось. Просто что-то в ней настораживало опытного пастыря, но вот, что именно – он никак не мог сформулировать.

Она улыбалась. Искренне, часто и легко. Улыбка без особых причин – явление нередкое среди болящих восторженных неофиток. Таких отец настоятель вычислял с полувзгляда. Их можно было ставить на любые послушания кроме помощи батюшке на дому, конечно же. Этот вид церковно-приходской эксплуатации требовал чёткого соблюдения возрастного ценза: 60+. А несоблюдение было чревато разными проблемами.

Анне было 35, но выглядела она лет на десять моложе. Стройная, одета неброско, но со вкусом, даже с неким изяществом. Не замужем, без детей, но держалась с куда большим достоинством и спокойствием, нежели сама матушка Пелагия – многодетная попадья благочинного. Анна не умела смотреть на мужчин оценивающе, словно Катерина Тихомирова на Гошу, она вовсе не желала найти себе пару и даже не пыталась чем-либо занять себя на приходе – зеленоглазая прелестница просто раз в неделю приходила помолиться и причаститься. Она всегда стояла в сторонке, но где бы ни встала, именно туда как-то сам по себе и перемещался центр храма. Даже юные пономари глазели на Анну, раскрыв рты.

Бабушки первое время пытались найти, как докопаться до новой прихожанки: а ну как чего-то не знает, не соблюдает. Но, приехавшая из отдалённого уголка нашей необъятной Родины, молодая женщина вела себя безупречно с точки зрения любой из бабуль. Ни одеждой, ни поступком, ни веждома помаванием Анна так и не подала никакого повода обвинить её в чём бы то ни было.

Тем не менее, отец Никифор сразу понял, что с ней что-то неладное. Её исповеди не запоминались, поскольку не содержали абсолютно ничего интересного. Ни тебе блудных помыслов или нарушений поста, ни пакостных родственников или сослуживцев, никаких жалоб или недоумённых вопросов. Максимум, рассеянность на молитве. Даже поймать на ереси её так и не удалось. А ведь он – бывший преподаватель догматического богословия, у которого никто никогда не получал оценки выше тройки.

А ещё Анна абсолютно спокойно реагировала на персону отца Никифора, статного блондина с внешностью конунга Рагнара. А это уж точно было ненормально, поскольку батюшка был звездой православного Ингосграма, да и молитву имел крепкую, действенную.

Однажды во время чтения кафизм отец Никифор наблюдал за Анной сквозь дырочку в массивных Царских вратах, и вдруг его осенило: независимость! Сформулировалось, наконец. Вот он – корень зла! Эта женщина вела себя так, словно ей ни от кого ничего не было нужно. Ну вот, просто совсем. Ни одобрения от человеков, ни чего-нибудь от Бога. Она никогда ничего не просила – только благодарила и непрестанно радовалась жизни.

Как будто у неё уже всё было: здоровье, счастье, успех, деньги, всеобщее уважение, одобрение и любовь. Более того, она как будто не переживала, как пройдет для нее Страшный Суд. Казалось, этот вопрос был уже решён положительно и озвучен ей заранее.

Страшная догадка коснулась ума отца настоятеля, и он, повинуясь внезапному наитию, выбежал из алтаря и резким движением дёрнул Анну за волосы, срывая с неё не парик, не маску – фальшивую человеческую кожу.

Так и есть – пред честным православным народом стояло, ранее притворявшееся человеком, ужасное инопланетное существо, от неожиданности коалесцирующее субзёрнами хромосфер всех своих подчелюстных ложноножек.

Один ученик спросил учителя:

– Мой сосед утверждает, что спит с чужими жёнами и чувствует себя прекрасно. Почему так?

Другой ученик возразил ему:

– Я вот, вообще не сплю ни с кем и тоже прекрасно себя чувствую.

Тут вмешался третий ученик и сказал:

– Я читал про человека, который спал только со своими жёнами. Кажется, он тоже чувствовал себя прекрасно.

Учитель на это ответил:

– Что тут скажешь? Человеку свойственно чувство прекрасного.

И все подивились мудрости учителя.

Воспитанием семинаристов занимались два суровых клирика, которые самоотверженно свидетельствовали о недопустимости курения для будущих пастырей. Семинаристы же не очень верили священнику и дьякону, поскольку доподлинно знали, что воспитатели курят сами, тщетно надеясь на несбыточность немецкой поговорки о знающей свинье, да на русских-то просторах. Поэтому курить мальчишки бегали за стены духовной школы. Где их, само собой, видели прогуливающиеся граждане.

Точку в этой истории поставил отец проректор в виде курительной урны в беседке на территории семинарии:

– Курите тут. А кого поймаю за оградой – отчислю.

В компании проректора семинаристам дымить было не комильфо, поэтому те, кто побогаче, ходили в ближайшую кальянную, а тем, кто победнее, пришлось завязать с этим делом аж до самой хиротонии.

В одну обитель поступил бывалый послушник. Его маршрут хождения по монастырям давал фору всем миссионерским путешествиям апостола Павла. Поэтому послушник доподлинно знал, где монашеский устав такой же, но с перламутровыми пуговицами. О том, как всё прекрасно устроено в иных обителях, он непрестанно рассказывал настоятелю и братии.

По всему выходило, что все настоящие монахи собрались в каких-то других монастырях, а тут остались сплошь подонки общества.

– От них же первый есмь аз, – с арамисовым выражением лица смиренно добавлял тот послушник.

В конце концов монахи напоили послушника хорошим коньяком, выслушав упрёки, что он-де пахнет клопами. А когда тот уснул, отнесли его к речке, уложили в лодку и хотели уже оттолкнуть от берега, как вдруг услышали сзади властное покашливание.

То был отец Тигрий, настоятель.

– Вы что творите, ироды? – сурово спросил он.

Братья потупили взоры и засопели.

– Вы христиане или где? – продолжил игумен. – Да за него на Голгофе кровь лилась! Думаешь, твоя?

Монах, к которому был обращён последний вопрос, замотал головой.

– Или, может быть, твоя, нет? – заглянул настоятель в глаза другого брата. Тот вместо ответа бухнулся в ноги игумену.

– Человек покидает нашу чёртову обитель навсегда, а вы ему еды в дорогу не собрали? Позорище!

Двое монахов со всех ног бросились в трапезную и принесли всякой снеди. Разложили вокруг спящего послушника и вопросительно взглянули на настоятеля. Тот кивнул.

Легкий ветерок разглаживал прибрежный камыш, лунный луч скользил по воде далеко-далёко. Лодка, покачиваясь на белёсых волнах, медленно удалялась от берега, а отец Тигрий благословлял её вослед, утирая скупую мужскую слезу.