Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 9)

— Что хмурый, как мышь на крупу? — он выпустил клуб дыма в потолок, и дым этот завис под лампой, подсвеченный зелёными огоньками серверов. — Коньячку? С утра — самое то для прояснения мыслей. Проверено поколениями.

— Нет, спасибо. Работаю.

— Работает он. — Ашот хитро прищурился, и его глаза-маслины блеснули в полумраке серверной. — Я тут слухи слышал. Будто ты в ординаторской в ночь банкета не один спал. А с кем — никто не знает. Но догадки строят. Женщины у нас — они как радары. Всё видят, всё знают. Даже то, чего не было. А уж то, что было — тем более. У них на такие вещи нюх, как у собак на сахарную косточку.

— Какие слухи? — Денис поднял голову, и сердце пропустило удар, потом ещё один.

— Разные. — Ашот улыбнулся в усы, и его золотой зуб сверкнул в полумраке, как намёк на то, что не все сокровища спрятаны в сейфах. — Но ты не бойся. В этой больнице тайны хранить умеют. Кроме одной. Но это уже другая история. И поверь мне — не самая весёлая.

Он развернулся и вышел, оставив после себя запах коньяка и дорогого табака — запах, который ещё долго висел в воздухе, смешиваясь с ароматом перегретого пластика. Денис остался сидеть в полном недоумении, глядя на дверь, за которой только что скрылся Ашот. Какая ещё история? Какая тайна? И почему все в этой больнице говорят загадками, намёками, полунамёками, оставляя его в дураках?

---

К вечеру Денис принял решение. Он пойдёт к Лере. Не только потому, что она позвала — потому что она была единственной зацепкой. Если А.Д. ведёт его в рентген-кабинет, значит, там что-то есть. Кто-то есть. Может быть, сама Лера и есть А.Д. — просто она не хочет признаваться прямо. Или она что-то знает о настоящей А.Д. В любом случае — это след. Единственный след, который у него есть. И глупо было бы им не воспользоваться.

Он поймал себя на том, что эта логика ему удобна. Слишком удобна. Он хотел пойти к Лере — и нашёл рациональное объяснение этому желанию. «Я делаю это ради расследования», — сказал он себе и почти поверил.

В девятнадцать ноль-ноль Денис стоял у двери рентген-кабинета.

Он переоделся — снял рабочий халат, остался в рубашке и джинсах. Рубашку на этот раз застегнул правильно — сказалось волнение. В руке — бутылка красного вина, купленная в магазине напротив. «На всякий случай», — сказал он себе, хотя прекрасно знал, для какого именно случая. Случай был именно тот, для которого покупают вино вечером, а не пиво и не коньяк.

Он постучал. Косточки пальцев ударили по дереву — гулко, решительно, как судьба, которая не принимает отказов.

— Войдите. — Голос Леры звучал как приглашение, от которого невозможно отказаться. Как медицинский предписание. Как рецепт на лекарство, которое может вылечить или убить — в зависимости от дозировки.

Она сидела за столом без халата. Шёлковая блузка глубокого винного цвета — в тон его бутылке, совпадение, которое она наверняка оценит, — обтягивала грудь так, что у Дениса на секунду сбилось дыхание. Буквально перехватило горло, и он забыл, как дышать. Юбка-карандаш, туфли на шпильке, губы тронуты тёмной помадой — цвета запёкшейся крови или переспелой вишни. Она была похожа на иллюстрацию из журнала «Плейбой», который случайно попал в медицинскую библиотеку и теперь лежит среди анатомических атласов, смущая студентов-медиков.

— О, с вином, — она улыбнулась, и улыбка эта была как медленный танец, как разлив патоки, как движение коньяка по стенке бокала. — Предусмотрительный мальчик. Садитесь.

Он сел напротив. Лера достала два стакана — не бокалы, не фужеры, а медицинские стеклянные стаканы для анализов, с мерными делениями на боку. Двадцать миллилитров, сорок, шестьдесят, сто. Градуировка интимности.

— Уж извините, — усмехнулась она, заметив его взгляд, — хрусталя не держим. Но вино из них такое же вкусное. Почти. Мерные деления придают особый шарм. Знаете, это дисциплинирует — всегда видишь, сколько выпил. Никаких иллюзий. Никаких «я выпил всего бокал». Сразу видно: шестьдесят миллилитров. Двести сорок калорий. И никакого самообмана.

Она разлила вино. Плеснула щедро, не жалея — до отметки «60». Каберне цвета бычьей крови заколыхалось в стеклянных стаканах, оставляя маслянистые дорожки на стенках — длинные, вязкие, как время, которое тянется, когда ждёшь чего-то неизбежного.

— За что пьём? — спросил Денис. Голос прозвучал хрипло, как будто он только что проснулся.

— За разгадки. И за загадки. Они делают жизнь интереснее. Без них — скука смертная. Без них мы все — просто медицинские карты, которые заполняются от рождения до смерти без единого приключения. А с ними — хотя бы есть повод просыпаться по утрам.

Выпили. Вино было хорошее — терпкое, с ягодным послевкусием и долгим, бархатным финишем. Оно прокатилось по языку, обожгло нёбо и провалилось в желудок тёплой волной. Лера смотрела на него поверх стакана, и в её тёмных глазах плясали те самые адские огоньки, которые обещали рай и ад одновременно — и не обещали сообщить заранее, в каком порядке они последуют. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается и разжимается, как пульсирует кровь в висках — тук-тук-тук, как немеет язык, как ладони становятся влажными.

— Итак, Денис. — Она поставила стакан на стол, и стекло стукнуло о дерево с глухим, окончательным звуком. — Что вы ищете в рентген-кабинете? Кроме кабелей? Кроме помех? Кроме всего того, что вы придумали в качестве оправдания, пока шли по коридору?

— Я... — он помедлил. Правду? Полуправду? Ложь? Он выбрал правду — точнее, ту её часть, которую мог произнести вслух, не чувствуя себя полным идиотом. — Я ищу одну женщину.

— Только одну? — она засмеялась, и смех этот прозвучал резко, гортанно, как крик ночной птицы, как звон разбитого медицинского стекла, как вызов, брошенный тишине. — В больнице, где пятьсот женщин, вы ищете одну? Амбициозно. Глупо. И очень... мило. Мне нравится ваша целеустремлённость. Или это просто одержимость? Мужская одержимость, которая проходит через неделю?

— Эта женщина... особенная.

— Все мы особенные. — Лера перестала смеяться, и лицо её стало серьёзным, почти печальным. Тени легли под глазами, и на мгновение она стала старше, мудрее, уязвимее. — Просто не все это показывают. Некоторые прячутся за серыми костюмами. Некоторые — за очками в роговой оправе. Некоторые — за тишиной. А некоторые — наоборот. Выставляют себя напоказ, чтобы никто не догадался, что внутри — пустота. Что внутри — ничего, кроме желания быть замеченной.

Денис хотел что-то ответить, но она уже встала, обошла стол и села на подлокотник его кресла. Близко. Очень близко. Её бедро касалось его руки — горячее, упругое, живое, и сквозь ткань юбки он чувствовал жар её кожи. От неё пахло духами и ещё чем-то — чем-то животным, первобытным, что пробивалось сквозь дорогой парфюм, как пробивается трава сквозь асфальт, как пробивается правда сквозь ложь.

— Знаете, что я думаю? — сказала она тихо, почти шёпотом, и её дыхание коснулось его уха — горячее, влажное, с привкусом вина и чего-то ещё, что не имело названия. — Я думаю, вы ищете ту, кто была с вами в ординаторской. В ту ночь. Ту, которая не сказала ни слова. Ту, которая исчезла, не представившись. Ту, которая оставила вам только вопросы и, может быть, что-то ещё.

Денис замер. Сердце остановилось, потом забилось втрое быстрее, пытаясь наверстать упущенное, и пульс грохотал в ушах, как барабан.

— Откуда вы...

— Я же говорю: я вижу людей насквозь. — она наклонилась ближе. Её губы оказались в сантиметре от его уха — он чувствовал их тепло, их влажность, их близость, от которой кружилась голова. Она не целовала — она дышала, и это было интимнее любого поцелуя. — Я вижу вас насквозь, Денис Капустин. Все ваши желания. Все ваши страхи. Все ваши тайны. Вы прозрачны, как рентгеновский снимок. Это была не я. Но это не значит, что я не хочу вас.

Она поцеловала его — не в губы, а в шею, туда, где пульсирует вена, где кожа тонкая и беззащитная, где бьётся жизнь, где сонная артерия несёт кровь к мозгу. Лёгкий, дразнящий поцелуй — как обещание, как угроза, как медицинская проба на чувствительность. Денис вздрогнул всем телом — от затылка до пят пробежала дрожь, горячая и холодная одновременно.

— Лера...

— Молчи. — Её губы двинулись выше, к мочке уха, и каждое слово она выдыхала прямо в его кожу. — Ты слишком много думаешь. Это мешает. Мысли — это враги чувств. Сейчас не время для анализа. Сейчас время для... эксперимента.

Её рука легла ему на грудь. Сквозь ткань рубашки он чувствовал жар её ладони — она горела, как печка, как радиатор, как больничная грелка, приложенная к самому сердцу. Потом рука двинулась ниже — медленно, мучительно медленно, расстёгивая пуговицы одну за другой. Методично, как медицинскую процедуру. Как будто она готовила его к операции. Или к вскрытию. Или к чему-то, что было одновременно и тем, и другим.

Денис поймал себя на мысли: «Это неправильно. Я ищу другую. Я должен искать другую. Та, в темноте, — она другая. У неё холодные пальцы. У неё другое дыхание. У неё другая тишина».

Но тело не слушалось. Оно отвечало на прикосновения Леры — отвечало инстинктивно, животно, без оглядки на разум. И в этом разрыве между желанием плоти и верностью призраку было что-то мучительное. И что-то сладкое.