Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 8)

— Войдите! — раздался женский голос. Низкий, с хрипотцой, полный той особой уверенности, которая даётся только опытом. Голос, который не просит, а разрешает.

Он открыл дверь.

За столом сидела Лера.

Та самая Лера, которая танцевала на столе в ночь банкета, и её бёдра двигались в ритме, заставлявшем мужчин забывать о дыхании и о собственных именах. Та самая, что смотрела на него весь вечер с улыбкой хищницы — оценивающей, многообещающей, чуть насмешливой. Брюнетка, каре до плеч, третий размер груди, упакованный в медицинский халат, который сидел так, что не скрывал, а скорее рекламировал — каждую линию, каждую выпуклость, каждый изгиб. Халат был застёгнут ровно настолько, чтобы не нарушать больничных правил, и расстёгнут ровно настолько, чтобы сводить с ума. Компромисс между медициной и соблазном.

Она подняла глаза от бумаг и улыбнулась — медленно, словно пробовала Дениса на вкус, как пробуют дорогое вино: сначала вдохнуть аромат, потом подержать на языке, потом проглотить, потом ждать послевкусия.

— Капустин? — она откинулась в кресле, и кресло скрипнуло под ней, издав звук, похожий на сдавленный стон. — Какими судьбами? Принтер сломался? Или что-то более... личное? Что-то, что требует моего присутствия, а не присутствия Ирочки Смирновой?

— Я... — Денис на мгновение забыл, зачем пришёл. Её присутствие действовало как удар по голове — оглушало, дезориентировало, выбивало почву из-под ног. Слова застряли где-то в горле, как рыбья кость. — Я думал, здесь Ирина Смирнова.

— Ирка в отпуске. В Турции. Греет свои веснушки под средиземноморским солнцем и пьёт коктейли с зонтиками. А я замещаю. — Лера сняла очки, которые держала в руке скорее как аксессуар, чем как медицинский инструмент, — изящная оправа, чуть затемнённые стёкла, полная бессмыслица в рентген-кабинете. Без очков её глаза стали ещё более тёмными, ещё более глубокими — два омута, в которых ничего не отражалось, но всё тонуло. — Так что у вас за дело, Денис Сергеевич? Или можно просто Денис? Мы ведь уже выпивали вместе. И танцевали. Ну, я танцевала, а вы смотрели. Очень внимательно смотрели. Я бы даже сказала — изучали. Как анатомический атлас.

Денис сглотнул. Горло пересохло мгновенно, как будто он съел ложку песка. Она знала. Она видела. И не злилась. Наоборот — ей это, кажется, нравилось. Ей нравилось быть объектом изучения — при условии, что она сама выбирала исследователя.

— Я просто... — он лихорадочно придумывал причину, которая прозвучала бы убедительно, но мысли путались, как провода за его рабочим столом. — Проверяю сеть. Кабели. Интернет. В рентген-кабинетах часто помехи. Из-за оборудования. Электромагнитное излучение.

— Ах, помехи, — Лера улыбнулась шире, и улыбка эта была как луч прожектора — яркая, слепящая, не оставляющая теней. — Конечно. Помехи. Электромагнитное излучение. Кабели. Какие увлекательные у вас профессиональные интересы. — Она помолчала, и пауза эта была многозначительнее любого слова. — Я не буду вам мешать. Или буду? — она приподняла бровь, и в этом движении было больше смысла, чем в целой лекции по анатомии. — Смотря что вы хотите проверить на самом деле.

Денис сделал вид, что осматривает кабели у стены. Опустился на корточки, взялся за провод, посмотрел на него так, будто это была самая интересная вещь в мире — сплетение медных жил и пластиковой изоляции, сакральный объект, требующий немедленного изучения. Лера не сводила с него глаз. Он чувствовал её взгляд спиной — как тепло от открытого огня, как луч того самого рентгена, который видит сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости, сквозь все его жалкие попытки притвориться, что он здесь по делу.

— Вы знаете, — сказала она вдруг, и голос её стал ниже, интимнее, как будто она пересекла некую невидимую границу и теперь говорила не с коллегой, а с кем-то, кто лежит на её кушетке, — а вы смешной. Очень. Ходите, делаете вид, что вам нужны кабели. Смотрите на провода с таким видом, будто это священное писание. А на самом деле вам нужно другое. Я права?

— Что вы имеете в виду? — он попытался изобразить непонимание, но голос предательски дрогнул.

— То, что вы здесь не из-за помех. — Лера встала, обошла стол и подошла ближе. Её шаги были мягкими, кошачьими — она не шла, она подкрадывалась, и каблуки её туфель выбивали по линолеуму дробь: тук-тук-тук, как сердцебиение. От неё пахло дорогими духами — что-то восточное, пряное, с нотками мускуса и ещё чего-то, чему Денис не мог подобрать названия. Чего-то, что обещало ночь, полную тайн и открытий. Чего-то, от чего кровь двигалась быстрее. — Вы что-то ищете. Или кого-то. Я видела вас на банкете. Вы были такой потерянный. Такой... одинокий. Такой доступный. А потом вы исчезли. Вдруг. Испарились. Говорят, вас Раиса Захаровна в ординаторскую отправила. Спать.

Денис замер. Рука, державшая кабель, застыла в воздухе. Она знает про ординаторскую?

— И как вам спалось? — Лера приблизилась ещё. Теперь она стояла в полуметре — он чувствовал жар её тела, видел, как вздымается и опускается её грудь под халатом, как пульсирует жилка на шее — тонкая, голубая, беззащитная. — В ординаторской? На жёстком диване? Одному? Или не одному?

— Я... я просто спал. — Слова вышли жалкими, неубедительными, как оправдание школьника, пойманного за списыванием.

— Просто спал. — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от кошки, играющей с мышью. Что-то от хирурга, который знает, где находится орган, который он собирается извлечь, и наслаждается моментом перед разрезом. — У вас на лице написано, что вы врёте. У вас очень выразительное лицо, Денис. На нём можно читать, как на рентгеновском снимке. Но я не буду допрашивать. По крайней мере, здесь.

Она развернулась и пошла к столу. Её бёдра двигались в ритме, который был знаком Денису по тому танцу на столе — медленный, обволакивающий, гипнотический ритм, от которого невозможно оторвать взгляд. Уселась. Снова надела очки. Стала вдруг официальной — но эта официальность была как тонкая шёлковая ткань, сквозь которую просвечивает обнажённое тело.

— Если хотите проверить кабели — проверяйте. — Она взяла ручку, покрутила в пальцах, и это движение тоже было исполнено какого-то скрытого, тайного смысла. — А если хотите проверить что-то другое — приходите вечером. В девятнадцать ноль-ноль. Я как раз заканчиваю. Выпьем кофе. Или чего покрепче. Поговорим. О помехах.

Она выделила последнее слово — чуть задержалась на нём, чуть понизила голос, — и у Дениса пересохло во рту так, словно он провёл ночь в пустыне Сахара, а потом ещё день.

— Хорошо, — сказал он. — Я приду.

— Я знаю, — ответила Лера. — Вы именно за этим сюда и пришли. Просто ещё не поняли.

И улыбнулась — на этот раз не как хищница, а как женщина, которая знает мужчин лучше, чем они знают себя. Как женщина, которая прочитала их всех, от корки до корки, и теперь перечитывает по второму кругу.

---

Весь день Денис не мог сосредоточиться.

Он чинил принтер в бухгалтерии и перепутал картриджи — чёрный вставил в цветной слот, а цветной попытался запихнуть туда, где ему не место, и теперь принтер плевался фиолетовыми полосами. Восстанавливал базу данных и случайно удалил таблицу с расписанием отпусков — теперь никто в больнице не знал, кто когда отдыхает, но это, казалось, никого не волновало: все были слишком заняты своими делами. Мысли крутились вокруг двух женщин, и каждая занимала свою половину его сознания, как две соседки по коммунальной квартире, которые не могут поделить общую кухню.

Одна — невидимая, безымянная, та, что растворилась в темноте ординаторской, оставив только платок с незабудкой и записки фиолетовыми чернилами. Та, что умела молчать так, как никто другой — абсолютно, совершенно, как молчат только призраки или святые. Та, чьи прикосновения были прохладными и точными, словно медицинская процедура, возведённая в ранг искусства. Та, чей запах был запахом стерильности — медицинский спирт, крахмал, чистота.

Вторая — Лера, которая смотрела на него как на добычу, и это было одновременно пугающе и возбуждающе. Лера, чья грудь под халатом дышала собственной жизнью. Лера, чей голос обещал то, о чём не говорят в приличном обществе, но о чём думают постоянно. Лера, от которой пахло дорогими духами и чем-то животным, первобытным, что пробивалось сквозь парфюм, как трава сквозь асфальт.

И загадка. «Лучи беззвучны, но говорят больше, чем слова». Рентген — это так очевидно. Слишком очевидно. И где-то в глубине сознания, под спудом желания и нетерпения, шевелилась мысль: а что, если она хочет, чтобы я пошёл именно туда? Что, если это ловушка? Что, если А.Д. — не та, кто работает в рентгене, а та, кто знает, что я туда пойду и кого я там встречу?

Но эта мысль была слишком сложной. Она требовала анализа, а Денис был не в том состоянии, чтобы анализировать. Он был в том состоянии, когда кровь говорит громче разума, а желание заглушает осторожность.

Ашот Гургенович заглянул в серверную ближе к обеду — заглянул вместе со своим животом, который, как всегда, опережал его на полшага, как авангард армии гедонизма. Его лысина блестела под лампами, усы топорщились в разные стороны, в руке дымилась сигара — дорогая, кубинская, с ароматом, который напоминал о восточных базарах и запретных удовольствиях.