Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 7)

И платок — белый, с голубой незабудкой.

Он достал его из кармана и разглядывал в полумраке. Незабудка. «Не забудь меня». Символ памяти, верности, вечной любви. Старая вышивка. Домашняя. Такие платки не покупают в магазине — их передают по наследству. От бабушки к внучке. Или от матери к дочери.

Кто ты, А.Д.?

Он представлял Алёну. Её серые глаза — прозрачные, как утренняя роса. Её тонкие пальцы — те самые, что теребили салфетку. Её манеру краснеть — медленно, слоями, как будто краска заливает её изнутри. Могла ли она? Способна ли застенчивая лаборантка на такую... такую отдачу? На такое знание мужского тела? На такую жреческую, самозабвенную технику?

Но ещё он думал о том, что сказала ему Раиса Захаровна: «Ты нам ещё нужен. Живой и относительно здоровый». «Нам» — кому это «нам»? Всей больнице? Или кому-то конкретному?

И ещё о том, что Ашот не договорил про Леру: «Я видел, как она...» Что он видел? И почему замолчал?

И о том, как смотрел на него Эдуард Борисович — слишком долго, слишком внимательно, словно оценивая.

И о том, что Вероника сидела в углу с фляжкой и усмехалась — как человек, который знает, чем всё закончится.

Слишком много загадок. Слишком много женщин. Слишком много секретов.

В понедельник я узнаю.

Так он думал.

Он ошибался.

Всё было гораздо, гораздо сложнее. Потому что А.Д. — это не одна женщина. А.Д. — это тень, которая принимает разные обличья. А.Д. — это загадка, у которой не один ответ, а много. И в этой больнице у каждой женщины есть своё лицо, своя история, свой секрет. И каждая — в той или иной степени — могла бы подписаться этими двумя буквами.

Но пока он этого не знал.

Он заснул под утро, сжимая в руке платок с незабудкой. И ему снились женщины. Много женщин. Все они были без лица. Все они прикасались к нему — молча, ритуально, жречески. И все они оставляли после себя платки. Белые платки с голубой незабудкой.

А последней во сне пришла та, которую он не заметил даже во сне. Она стояла в стороне — и молчала. И в её руке был листок бумаги, сложенный вдвое. Фиолетовые чернила. Она протянула ему этот листок, но он прошёл мимо — даже во сне, даже в своём собственном подсознании он прошёл мимо неё, устремившись к другим.

---

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧАСТЬ I

В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ ПОЛУЧАЕТ ВТОРУЮ ЗАПИСКУ, ДЕЛАЕТ ОШИБОЧНЫЙ ВЫВОД И ПОПАДАЕТ В РЕНТГЕН-КАБИНЕТ, ГДЕ ЕГО ЖДЁТ СЮРПРИЗ

Утро понедельника началось с того, что Денис проспал.

Будильник надрывался пятнадцать минут — сначала требовательно, потом обиженно, потом с каким-то металлическим отчаянием, — прежде чем он соизволил открыть глаза. В голове ещё плавали обрывки снов: тёмные коридоры, белые платки, женщины без лиц, которые прикасались к нему молча, ритуально, жречески. Он сел на кровати и уставился в стену. Обои в цветочек — дурацкие, ещё от прежних жильцов — смотрели на него с немым укором. Прошло три дня с той ночи. Три дня, а он всё ещё прокручивал в голове каждую секунду. Губы. Язык. Движения. И тишина. Эта абсолютная, невозможная тишина, в которой было больше смысла, чем в любых словах. Тишина, которая обволакивала его, как вторая кожа, — плотная, дышащая, живая. Тишина, пахнущая медицинским спиртом и крахмалом.

Он оставил записку в серверной в пятницу утром. Сегодня понедельник. За выходные он едва не сошёл с ума от ожидания. Смотрел на платок с незабудкой — крутил в пальцах, подносил к лицу, вдыхал этот стерильный, чистый запах, за которым не стояло ни духов, ни дезодоранта, ни даже мыла — только сама кожа, тайная, непознанная, не тронутая парфюмерией. Перечитывал первую записку, пока не выучил наизусть каждую букву, каждый изгиб фиолетовых чернил, каждую завитушку заглавной «А». Что, если она не ответит? Что, если он ошибся с Алёной и этим всё испортил? Что, если всё это — одна ночь, и больше ничего не будет? Одна ночь, после которой придётся жить с памятью о совершенстве, недостижимом, как горизонт, — и с сознанием, что ты сам, своими руками, всё испортил.

Он быстро оделся, выпил кофе — кофе убежал, потому что он забыл выключить плиту, и теперь на плите красовалось коричневое, подгоревшее озерцо, — и помчался в больницу. На ходу застёгивал рубашку — снова неправильно, снова криво, но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что ждало его на клавиатуре в серверной.

Больница встретила его запахом хлорки и лекарств, и ещё тем особым утренним запахом влажного линолеума, который только что вымыли — с хлоркой, с чем-то едким, что щипало ноздри. В коридорах сновали медсёстры, гремели каталки, где-то плакал ребёнок — высоко, тонко, безутешно, и этот плач эхом разносился по всем этажам. Обычный понедельник. Но для Дениса этот понедельник не был обычным. Сегодня он узнает правду. Или сделает шаг к ней. Или сделает шаг в пропасть — что, в сущности, одно и то же.

Он почти бежал по коридору к серверной. Сердце колотилось где-то в горле — горячее, живое, требовательное, как мотор, работающий на пределе оборотов. У двери остановился, перевёл дыхание. Ладонь легла на холодную ручку — металл обжёг пальцы. Он открыл.

На клавиатуре лежал листок.

Фиолетовые чернила. Тот же почерк. Изящный, с наклоном вправо. Буквы — как бисер, нанизанный на невидимую нить. Каждая выписана с любовью, с той особой бережностью, с какой выводят слова, предназначенные только для одного человека. С той тщательностью, с какой пишут письма, которые будут перечитывать годами.

Он схватил его. Развернул — бумага чуть слышно хрустнула. Прочитал.

И выдохнул — сам не зная, разочарование это или облегчение. Грудь сжалась, потом отпустила, и по телу разлилось странное, горьковато-сладкое тепло — как будто он выпил глоток горячего чая с мёдом и лимоном, но чай был чуть горьковатым.

«Я не Алёна.

Но вы выбрали хорошую девушку.

Она заслуживает счастья.

Просто я — не она.

Вот новая подсказка.

Будьте внимательны.

Я та, кто смотрит сквозь людей.

Мои инструменты невидимы, но проходят сквозь всё.

Я нахожу то, что другие пропускают.

Мои лучи беззвучны, но говорят больше, чем слова.

Кто я?

А.Д.»

Денис перечитал три раза. Медленно, по словам, как будто каждое могло раскрыть тайну, если вглядеться в него достаточно пристально. Если прочитать не глазами, а чем-то иным — интуицией, сердцем, кончиками пальцев.

«Смотрит сквозь людей. Инструменты невидимы, но проходят сквозь всё. Лучи беззвучны, но говорят больше, чем слова».

Рентген.

Это рентген-кабинет. Это так очевидно, что почти не требует доказательств. Лучи, которые проходят сквозь плоть, невидимые, беззвучные, но говорящие — они рассказывают о переломах, о тенях в лёгких, о том, что скрыто от глаза. Кто ещё может сказать о себе «я смотрю сквозь людей»? Только рентгенолог. Или... или кто-то, кто умеет видеть невидимое не только на снимках. Кто-то, кто видит людей насквозь в переносном смысле. Кто-то, кто понимает мотивы и тайны.

Но Денис не стал усложнять. Загадка казалась простой — и он ухватился за простой ответ.

Он судорожно вспоминал, кто работает в рентгене. На собеседовании ему показывали расположение кабинетов, водили по этажам, перечисляли фамилии. Рентген — третий этаж, левое крыло. Там Ира... кажется, Смирнова. Рыжая, веснушчатая, неприметная. Видел мельком в коридоре — она прошла мимо, не подняв глаз, с каким-то снимком в руке. Но она, кажется, сейчас в отпуске? Или нет? Он не мог вспомнить точно.

Он решил не гадать, а проверить. Потому что каждая минута ожидания была теперь пыткой — сладкой, но пыткой. Пыткой, на которую он согласился добровольно.

Но сначала — ответ.

Взял ручку. Задумался на мгновение. Палец завис над бумагой, и кончик ручки чуть подрагивал — выдавая его волнение, его надежду, его страх. Потом написал — быстро, размашисто, без каллиграфии, но с тем жаром, который горел у него внутри:

«Не Алёна. Жаль. Но я не отступаю.

Лучи, которые проходят сквозь всё — это рентген?

Если да — я найду вас. Обещаю.

Д.»

Оставил листок на клавиатуре — белый прямоугольник на чёрном пластике, как флаг капитуляции, как приглашение к продолжению игры, как любовное письмо, адресованное призраку. И вышел в коридор. Третий этаж, левое крыло.

Коридор третьего этажа был длиннее, чем остальные. Или ему так казалось — потому что каждый шаг отдавался в груди гулким эхом ожидания. Стены здесь были выкрашены в бледно-зелёный цвет — цвет больничной тоски, цвет увядшей надежды, цвет молодого горошка, который забыли вовремя собрать. На полу лежал старый линолеум с геометрическим рисунком, который помнил Брежнева, а может, и Хрущёва. Лампы дневного света гудели над головой — монотонно, усыпляюще, как мантра, как молитва, как жужжание мухи в пустой комнате.

Рентген-кабинет находился в самом конце, там, где коридор упирался в массивную дверь с табличкой: «Рентген-кабинет. Заведующая — И.В. Смирнова». Рядом — значок радиационной опасности: три красных лепестка на жёлтом фоне, как стилизованный цветок, как предупреждение, как знак «Осторожно: здесь вас могут увидеть насквозь». Смотрит сквозь людей, подумал Денис. Буквально. Лучи проходят сквозь плоть, не причиняя боли, но открывая все тайны. Так же, как она — та, невидимая, — проходит сквозь его душу. Или как он надеется, что проходит.

Он постучал. Косточки пальцев трижды ударили по дереву — слишком громко, слишком решительно для человека, который пришёл проверять кабели.