Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 6)

В столовой пахло подгоревшей кашей и тем самым спасительным рассолом, который возвращает к жизни даже самых пропащих. Зинаида Львовна, маленькая и уютная, как вязаная салфетка на чайнике, налила ему стакан мутноватой, но божественно пахнущей жидкости:

— Допился, касатик?

— Есть немного, — прохрипел Денис. Собственный голос показался ему чужим — скрипучим, как несмазанная дверь.

— Ничего. Вон Ашот Гургенович вообще лицом в салате уснул. Прямо в оливье. Представляешь? Еле откачали. Галина Петровна его полотенцем отхлестала по щекам — и ничего, ожил, даже добавки попросил. А ты ещё ничего. Живой. Даже симпатичный, если не присматриваться.

Денис выпил рассол. Солёная влага потекла по пищеводу, возвращая его к жизни — клетка за клеткой, орган за органом. Это было почти так же хорошо, как то, что случилось ночью. Почти.

Потом побрёл в серверную. Ему нужно было работать. Или делать вид, что работает. Мысли всё равно были заняты другим. Тем, что случилось ночью. Тем, чего не могло быть, но что было. Тем, что не укладывалось в голове и одновременно занимало всю голову, не оставляя места для баз данных и зависших принтеров. Губы незнакомки. Холодные пальцы. И тишина — та самая, абсолютная, в которой слышно только его собственное дыхание.

Он открыл дверь серверной.

И замер. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось часто-часто, как будто пытаясь наверстать упущенное.

На клавиатуре лежал листок бумаги. Сложенный вдвое. Белый прямоугольник на чёрной клавиатуре — как приглашение на казнь. Или на бал. Серверы гудели, мигали зелёными огоньками, и в их прерывистом свете листок казался чем-то инородным — как послание из другого мира. Из того мира, где женщины приходят в темноте и уходят, не назвав себя.

Фиолетовые чернила.

Денис медленно подошёл. Взял листок. Пальцы дрожали — мелкой, противной дрожью, которую он не мог унять. Бумага была плотной, чуть шероховатой на ощупь. Развернул.

Почерк был каллиграфический — изящный, с наклоном вправо. Буквы — как бисер, нанизанный на невидимую нить. Каждая выписана тщательно, с любовью — так пишут не наспех, не на бегу, не между делом. Так пишут, когда хотят, чтобы каждое слово имело вес. Когда хотят, чтобы тот, кто читает, слышал голос. Так пишут в личных дневниках. Или в любовных письмах, которые никогда не будут отправлены.

Он прочитал.

И перечитал.

И кровь прилила к лицу, а потом отлила — резко, как будто кто-то открыл невидимый кран где-то внизу живота.

---

«Простите меня.

Я не должна была этого делать. Это было неправильно, безрассудно, неосторожно. Я нарушила все правила — писаные и неписаные.

Надеюсь, я не сильно вас побеспокоила ночью. Надеюсь, вы не будете на меня сердиться. Надеюсь, вы вообще что-то помните.

Это была ошибка. Слабость. Момент, когда моя тайна вырвалась наружу.

Но всё же, если вы хотите узнать, кто я...

Я везде и нигде. Я вижу то, что от вас скрыто, и знаю цену тому, что вы не цените. Мои руки всегда чисты, но в моих снах — горячка. Я храню сотни секретов, но мой — самый страшный.

Если догадаетесь — оставьте ответ здесь.

Если нет — я пойму. И исчезну навсегда. Так будет лучше. Для нас обоих.

А.Д.»

---

Денис опустился на стул. Руки дрожали так, что листок ходил ходуном, и буквы плясали перед глазами, сливаясь в неразборчивую вязь.

«Простите меня. Я не должна была».

Нет, подумал он. Нет, нет, нет. Не извиняйся. Не смей извиняться. Это было... это было лучшее, что случалось со мной за многие годы. Может быть — лучшее вообще. И если это ошибка, то я хочу ошибаться снова и снова. Снова, и снова, и снова, пока ошибка не станет правилом. Пока ошибка не станет единственным смыслом.

Он перечитал загадку. Медленно. По словам. Как будто каждое слово могло раскрыть тайну, если посмотреть на него под правильным углом. Как будто каждое слово было дверью, за которой скрывается ответ.

«Я везде и нигде.»

Кто в больнице бывает везде? Санитарки. Медсёстры. Уборщицы. Секретари. Кто-то, чьё присутствие настолько привычно, что его не замечают. Кто-то, кто может войти в любую дверь и не вызвать подозрений.

«Я вижу то, что от вас скрыто.»

Кто видит скрытое? Лаборанты видят то, что скрыто в крови. Рентгенологи — то, что скрыто под кожей. Патологоанатомы — то, что скрыто от всех живых. Секретари — то, что скрыто в документах. Архивариусы — то, что скрыто в историях болезней.

«Мои руки всегда чисты.»

Стерильность. Хирургия. Лаборатория. Процедурный кабинет. Человек, который моет руки десятки раз в день — по обязанности, а не по привычке.

«Я храню сотни секретов, но мой — самый страшный.»

Истории болезней. Архив. Или... секрет сердца, о котором никто не догадывается. Секрет, который сжигает изнутри. Секрет, который заставляет женщину приходить в темноте к незнакомому мужчине и уходить, не назвавшись.

Алёна, подумал он. Алёна работает в лаборатории. Она видит то, что скрыто в анализах. У неё чистые руки — она моет их постоянно, это профессиональная привычка. Она стесняется, краснеет — это подходит к словам «мой секрет — самый страшный». Она верит в любовь. Она ждёт любви. Может быть, она ждала так долго, что решилась взять её силой? Украсть любовь у темноты, раз уж дневной свет не дал ей того, чего она хотела?

Но что-то внутри него сопротивлялось этой догадке. Что-то не складывалось. Ночью — он помнил это смутно, обрывками, как помнят сон, — его не покидало чувство, что он не просто с кем-то, а с кем-то, кто знает о нём всё. Кто изучал его задолго до этой ночи. Кто наблюдал за ним — долго, терпеливо, тайно. В каждом движении незнакомки чувствовалось не просто мастерство — чувствовалось знание. Интимное, глубокое знание именно его, Дениса. Его тела. Его ритма. Его реакций.

Алёна не могла знать. Она видела его два раза в жизни — вчера в серверной и на банкете. Разве можно изучить человека за два раза? Разве можно за два раза узнать, где у него перехватывает дыхание, а где — отпускает?

Но ему хотелось, чтобы это была она. Хотелось с такой силой, что логика отступила, как отступает волна перед приливом, оставляя после себя мокрый песок и пустоту.

Он схватил ручку и написал, стараясь унять дрожь в пальцах. Почерк у него был не каллиграфический — прыгающий, нервный, с наклоном в разные стороны. Но он старался. Он очень старался, чтобы буквы вышли ровными. Чтобы она увидела: он отнёсся к её письму серьёзно. Он прочитал каждое слово:

«Алёна? Если это ты — прошу, не извиняйся. Никогда не извиняйся за то, что было прекрасно. Это было больше, чем прекрасно. Это было откровением. Я хочу увидеть тебя. Не в темноте. При свете. Хочу увидеть твои глаза, твои руки, твои губы. Хочу услышать твой голос.

Д.»

Он оставил листок на клавиатуре. Вышел из серверной. Сердце колотилось где-то у горла — горячее, живое, требующее ответа. Пол под ногами казался зыбким, как палуба корабля в шторм. Коридор плыл перед глазами.

В коридоре он столкнулся с секретаршей. Она шла с папкой документов — серый костюм, очки, тугой пучок, из которого выбилась одна тонкая, почти незаметная прядь. Она прошла мимо, даже не скользнув взглядом — как будто его не существовало. Как будто её не существовало. Как будто два невидимых человека разминулись в коридоре, полном живых.

«Странная она», — мелькнула мысль и тут же растворилась в образе Алёны — в её серых глазах, русых волосах, в том, как она краснеет.

Из лаборатории как раз выходила Алёна со штативом пробирок. Их взгляды встретились. Она вздрогнула так, что одна пробирка звякнула в штативе — тонко, жалобно, как треснувший хрусталь, — и кровь бросилась ей в лицо, заливая щёки, шею, уши. Она замерла на месте, как кролик перед удавом — маленький, беззащитный кролик с пробирками в дрожащих руках.

— Доброе утро, — сказал Денис. Голос предательски дрогнул, выдавая его с головой.

— Д-доброе... — пролепетала она и почти бегом скрылась за дверью лаборатории. Дверь захлопнулась за ней с мягким, но решительным стуком, и в этом стуке было что-то окончательное, как в приговоре.

«Это она, — с жаром подумал Денис. — Должна быть она. Кто ещё может так краснеть? Кто ещё может так бояться?»

Но даже в эту минуту — в минуту почти полной уверенности — холодный червячок сомнения шевелился где-то глубоко, под сердцем. Слишком многое не совпадало. Слишком многое. И этот запах — чистоты, спирта, крахмала — он ведь не совпадал с Алёной, от которой пахло йодом и ромашкой. И движения — уверенные, почти властные — они не совпадали с Алёной, которая теребила салфетку и забыла картридж.

«Я хочу, чтобы это была она, — признался он себе. — Я просто хочу, чтобы это была она. И поэтому я верю».

Игра только начиналась, а он уже сделал первый неверный ход — тот самый, который в шахматах называют «зевком», а в любви — «роковой ошибкой». И где-то в глубине больницы, в одной из бесчисленных комнат, женщина, которую он только что проигнорировал, поправила очки в тяжёлой оправе и улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Но этого, разумеется, никто не увидел.

---

Ночью Денис не спал. Он лежал в своей холостяцкой квартире, смотрел в потолок, на котором плясали тени от ветвей за окном, и вспоминал.

Губы. Язык. Ритм. Влажная, шёлковая тишина. И пальцы — сухие, прохладные, удивительно точные. И тяжесть на запястье, когда она не дала ему прикоснуться к себе — не дала нарушить таинство. Не дала увидеть её лицо.