Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 5)

Первым реальным ощущением стал холодок металлической молнии на коже — там, внизу живота. Сознание ухватилось за это ощущение, как утопающий за соломинку. Молния поползла вниз. Медленно. Зубчик за зубчиком. Каждый зубчик отзывался в позвоночнике микроскопической дрожью, и эта дрожь, накладываясь на гул серверов где-то этажом выше, создавала странную, тревожную симфонию. Звук был резкий, механический, совершенно инородный в этой влажной, дышащей тишине — как будто расстёгивали не ширинку, а саван.

Пальцы, которые это делали, были прохладными и удивительно сухими. Они не дрожали. Они двигались с точностью хирурга, выполняющего знакомую, много раз повторённую операцию. Сначала пуговица — та, что на поясе, круглая, гладкая, — щёлкнула, выходя из петли. Потом ткань отогнулась в сторону, как створка раковины, открывающей жемчужину. Потом... прикосновение. Нежное и уверенное одновременно — как будто эти пальцы знали его тело лучше, чем он сам. Как будто они изучали его заочно, по фотографиям, по медицинским картам, по каким-то неведомым ему источникам.

Денис попытался открыть глаза. Веки не слушались — налитые свинцом, они отказывались подчиняться. Он хотел спросить «Кто здесь?», но из горла вырвался только сиплый, невнятный выдох — жалкий, беспомощный звук, который больше напоминал стон, чем вопрос.

Ответом ему была тишина. И тёплое, влажное касание губ.

Губы были мягкими, но настойчивыми. Они двигались по его телу с мучительной, невыносимой медлительностью, и каждое прикосновение языка было как удар током — острое, точное, парализующее волю. Тот, кто это делал, знал анатомию мужского тела лучше, чем сам Денис. Знал, где задержаться на долю секунды, чтобы дыхание перехватило. Знал, где надавить кончиком языка, чтобы по позвоночнику пробежала судорога — горячая, почти болезненная. Знал, где обвести — медленно, кругами, — чтобы Денис забыл собственное имя. И знал, где сделать паузу — ту самую, невыносимую, — чтобы Денис захлебнулся собственным стоном, который прозвучал в тишине почти неприлично громко.

Это не было страстно в обычном, человеческом смысле. Это было ритуально. Сакрально. Как будто человек в темноте совершал какое-то древнее, непонятное Денису подношение — не для себя, а для него. Как будто его тело было алтарём, а незнакомка — жрицей, которая знает слова молитвы, непонятные непосвящённым. Никогда — ни с одной женщиной — Денис не чувствовал себя настолько... разобранным. Собранным заново. Изученным.

И тишина. Ни стона, ни вздоха. Ни единого звука, кроме влажного, шёлкового скольжения и его собственного прерывистого, сдавленного дыхания. Тишина была противоестественной — как у призрака, у которого нет лёгких. Как у существа, которое не нуждается в воздухе, потому что живёт в иной стихии. Как у человека, который много лет тренировался молчать.

Он попытался поднять руку — свинцовая тяжесть не пустила. Алкоголь превратил его мышцы в кисель. Попытался коснуться волос, лица — лишь слабо шевельнул пальцами, царапнув ногтями дерматин. И тогда чужие пальцы мягко, но настойчиво прижали его запястье к кушетке. Приказ. Нет, не приказ — заклинание. «Лежи смирно. Не мешай. Принимай». Пальцы были тонкие, цепкие, удивительно сильные для своего размера. И холодные. Холоднее, чем должны быть пальцы живого человека. Может быть, она только что мыла руки в ледяной воде. Может быть, она вообще не живая — мелькнула безумная, пьяная мысль, и Денис почти поверил в неё.

Спираль внутри скручивалась всё туже, подчиняясь этому невозможному, колдовскому ритму. Денис чувствовал, как напряжение растёт, заполняет каждую клетку тела, подступает к горлу, требует выхода. Мышцы живота свело судорогой — сладкой, почти болезненной. Бёдра дрожали. Он больше не контролировал ничего — ни своего дыхания, ни своего голоса, ни своего тела. Он был инструментом в чужих руках — и инструмент этот звучал так, как не звучал никогда прежде.

В тот момент, когда мир разлетелся на осколки, когда он выгнулся дугой, ловя ртом воздух — горячий, спёртый воздух ординаторской, — пришла странная, отрезвляющая мысль. Яркая, как вспышка молнии в ночи: «Я даже не знаю, кто это. Я даже не знаю, как её зовут. Я не знаю, брюнетка она или блондинка, старая или молодая, красивая или... И мне всё равно. Мне всё равно».

Но рот, тёплый и всепринимающий, ответил за неё. Он не отдёрнулся. Не отстранился. Не сделал вид, что ничего не произошло. Он выпил всё до дна — беззвучно и жадно, как путник в пустыне, добравшийся до оазиса. С благодарностью. Или с голодом, который не утолить ничем. Или с тем особым, самозабвенным служением, которое превращает физиологию в поэзию.

Финал был похож на маленькую смерть — ту самую, о которой пишут французские романисты. А когда Денис вернулся в своё тело — мокрый, опустошённый, дрожащий, с бешено колотящимся сердцем, — в комнате снова, казалось, был только он. И тишина. И темнота.

Вдруг почти беззвучный шелест ткани — кто-то оправлял одежду. Лёгкие шаги — такие лёгкие, что не скрипнула ни одна половица. Как будто человек не шёл, а плыл над полом. Или как будто его вовсе не было, а шаги были всего лишь игрой воображения, слуховой галлюцинацией, рождённой алкогольными парами.

Дверь открылась с тихим, вкрадчивым вздохом — как будто сама дверь была живым существом, посвящённым в тайну. Закрылась — с почти беззвучным металлическим щелчком.

И Денис остался один.

---

Он лежал в темноте, и мысли метались как безумные, сталкиваясь друг с другом, разбегаясь, возвращаясь.

Кто это был?!

Он вдруг осознал, что не может вспомнить почти никого из тех, кто был на банкете. Ну, кроме Леры, которая танцевала на столе, Алёны, которая краснела и теребила салфетку, Вероники, которая сидела с фляжкой и усмехалась, и Светочки с её подпрыгивающей грудью. Остальные слились в одно сияющее, расплывчатое пятно — множество женских тел, лиц, улыбок, грудей, которые невозможно различить по отдельности. Он был слишком пьян. Он не запомнил лиц.

И поэтому не мог даже начать гадать.

Кто ты?

Перед тем как провалиться в сон — на этот раз в настоящий, глубокий, чёрный сон без сновидений, — он успел подумать: «И что теперь делать с тем, что это было лучшее в моей жизни?»

И ещё: «Я найду тебя. Кем бы ты ни была. Я найду тебя и узнаю. По губам. По языку. По дыханию. Я узнаю тебя из тысячи».

Он не помнил, как уснул. Но спал крепко, как спят только после хорошей любви или хорошей войны.

---

Утро было жестоким. Оно ворвалось в ординаторскую серым, безжалостным светом, который просачивался сквозь пыльные жалюзи, как вода сквозь прохудившуюся крышу. Голова раскалывалась — где-то внутри черепа сидел маленький человечек с молотком и методично, удар за ударом, пытался выбраться наружу. Во рту — пустыня Сахара, и по ней прошёл караван верблюдов, гружённых солью.

Денис сел на диване. Ординаторская. Дневной свет. Пыль, танцующая в солнечных лучах. За окном моросил дождь — мелкий, противный, как напоминание о вчерашних грехах.

Он был один.

Ширинка застёгнута. Одежда в порядке. Никаких следов. Никаких улик. Как будто ничего не было. Как будто всё это приснилось — плод разгорячённого алкоголем воображения, галлюцинация одинокого мужчины в пустой больнице.

Кроме одного.

На тумбочке, рядом с кушеткой, лежал скомканный носовой платок. Женский. Белый, с вышитым в уголке голубым цветочком — незабудкой. Вышивка была старой, аккуратной, какой-то очень домашней. Стежки — ровные, бережные, словно тот, кто вышивал, думал о чём-то хорошем. Или о ком-то.

Денис взял платок. Мягкий, чуть влажный. Он поднёс его к лицу, закрыл глаза, вдохнул. Никакого запаха духов — вот что было странно. Все женщины в больнице пахли: духами, дезодорантом, мылом, потом, лекарствами. А этот платок не пах ничем — точнее, пах тем, чем пахнет сама чистота. Лёгкий, почти неуловимый запах медицинского спирта. Ещё — крахмал. И что-то ещё, что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то стерильное и одновременно глубоко интимное. Так пахнет кожа, которую никогда не касались духи. Так пахнет тело, которое моют простым хозяйственным мылом. Так пахнет...

Он не мог вспомнить, что напоминает ему этот запах.

И тут его пронзила новая мысль — холодная, тревожная, как сквозняк из подвала. Он вспомнил движения незнакомки — точные, выверенные, без единой лишней детали. Вспомнил, как она оправила одежду перед уходом. Так оправляют одежду люди, которые привыкли всё доводить до конца. Люди, которые не забывают вещи. Она не могла просто уронить платок. Слишком осторожна. Слишком методична.

Может быть, она оставила его нарочно.

Может быть, платок — не улика, а приглашение. Первый ход в игре, правил которой он пока не знает.

Той ночью кто-то вытерся этим платком. А потом положил его на тумбочку. На виду. Чтобы он нашёл. Чтобы он начал искать.

Он сунул платок в карман, чувствуя себя не то вором, не то пешкой в чужой партии. Улика. Первая и пока единственная. Или — подарок. Носовой платок с незабудкой.

«Не забудь меня».

Он встал. Потянулся. Суставы хрустнули — диван не был предназначен для сна, а его тело не было предназначено для таких пробуждений. Вышел в коридор.

---

Больница жила своей обычной, утренней жизнью — той особой, суетливой жизнью, которая начинается в больницах задолго до того, как проснутся пациенты. Медсёстры спешили по делам, развозя тележки с лекарствами и градусниками. Врачи обсуждали вчерашний банкет, понизив голоса до заговорщицкого шёпота. Кто-то смеялся — хриплым, похмельным смехом. Кто-то стонал — пациенты не знали о празднике, и похмельные капельницы пользовались небывалым спросом. Говорили, что Галина Петровна лично готовила рассол по секретному рецепту своей бабушки.