Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 10)

— Ты хочешь знать, была ли это я? — прошептала Лера, и голос её вибрировал где-то у самого его уха, проникая под кожу, как лекарство. — Давай проверим. Устроим... сравнительный анализ. Я покажу тебе всё, что умею. Всё, чему научилась за годы практики. А ты сравнишь. И скажешь — я это была или нет. Идёт?

Она встала. Протянула ему руку. Ладонь была открыта вверх — приглашающий, но требовательный жест. Он взял её — пальцы у Леры были горячие, сухие, настойчивые, требовательные, совсем не такие, как у той, ночной. Та была прохладна и точна. Эта — горяча и ненасытна. Два разных полюса. Два разных мира.

Она повела его в смежную комнату, туда, где стояла кушетка для пациентов — жёсткая, с холодным дерматином, с ремнями фиксации по бокам. Ремни свисали безвольно, напоминая о том, что здесь лечат не только лучами. Над кушеткой висел рентгеновский аппарат — огромный, похожий на инопланетный механизм, на богомола из фантастического фильма, на орудие пытки из антиутопии. В полумраке он казался живым — казалось, он наблюдает за ними своим единственным, циклопьим глазом излучателя.

— Здесь обычно лежат больные, — сказала Лера, улыбаясь, и улыбка её в полумраке была как вспышка молнии — ослепительная и пугающая. — Но сейчас больных нет. Только мы. И никто не придёт. Никто не узнает. Это будет наша маленькая медицинская тайна. Наш маленький эксперимент в закрытой лаборатории.

Она толкнула его на кушетку — не сильно, но решительно, и в этом движении было что-то от врача, который укладывает пациента перед процедурой. Он упал на спину, и холодный дерматин обжёг лопатки даже сквозь рубашку — холод проник под кожу, пробежал по позвоночнику, напомнил о той, другой ночи. Она нависла над ним — блузка уже расстёгнута, грудь в чёрном кружевном бюстгальтере вздымается часто и глубоко, глаза горят тёмным, неутолимым огнём, волосы упали вперёд, обрамляя лицо, как рама обрамляет картину.

— Сравнительный анализ, — повторила она, смакуя каждое слово, как дорогое вино, как последний глоток перед казнью. — Начинаем. Сейчас мы узнаем, та ли я, кого ты ищешь. Или нет. И если нет — что ж, может быть, ты поймёшь, что ошибка иногда бывает приятнее, чем правда.

И прежде чем Денис успел ответить — прежде чем он успел сказать «да», «нет» или что-то ещё, — она начала. И мысль о том, что А.Д. где-то там, в другом конце больницы, смотрит на него невидимыми глазами и, возможно, знает, где он сейчас и с кем, — эта мысль мелькнула и погасла, как лампочка рентгеновского аппарата, выключенного за ненадобностью.

---

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧАСТЬ II

В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ ПРОВОДИТ СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ, УЗНАЁТ КОЕ-ЧТО НОВОЕ О ЖЕНЩИНАХ И ПОЛУЧАЕТ ТРЕТЬЮ ЗАГАДКУ

То, что произошло дальше, было страстным. Очень страстным. Лера была огнём — диким, необузданным, жадным. Она не молчала ни секунды. С того самого момента, как её тело прижалось к его телу, и до последнего, финального содрогания — она комментировала, стонала, вскрикивала, шептала, командовала. Её голос заполнял комнату, как заполняет её свет рентгеновского аппарата — проникая всюду, не оставляя теней, не давая укрыться.

— Вот так, — шептала она, и её дыхание обжигало ему ухо, как горячий компресс. — Нет, не так. Вот так. Медленнее. Быстрее. Ещё. Ещё!

Это был не секс — это был мастер-класс. Или театральная постановка, в которой Лера была и режиссёром, и примой, и суфлёром одновременно. Её тело двигалось как пламя — непредсказуемо, всепожирающе, и Денис чувствовал себя мотыльком, который сам влетел в этот огонь и теперь сгорал в нём, не в силах вырваться. Она была сверху, и её бёдра двигались в том самом ритме, который Денис видел на банкете, — ритме заклинания, ритме публичного совокупления с воздухом, но теперь этот воздух обрёл плоть, и плоть эта принадлежала ему. Потом она оказалась снизу, и её ноги обвились вокруг его поясницы с силой питона, а ногти впились в спину, оставляя красные борозды — как медицинские отметки, как подпись на документе, как автограф, который останется на коже несколько дней. Потом снова сверху, и её грудь раскачивалась перед его лицом, как маятник, гипнотизируя, лишая воли.

Её тело было совершенным инструментом — отлаженным, смазанным, настроенным на все регистры. Она знала, что делать, и делала это виртуозно — с той же уверенностью, с какой ставила диагнозы по рентгеновским снимкам. Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — точным. Она знала все эрогенные зоны мужского тела — не потому, что изучала их по учебникам, а потому, что родилась с этим знанием. Или приобрела его в результате долгой, разнообразной, не знающей отказа практики.

Но Денис ловил себя на том, что мыслями он не здесь. Его тело отвечало Лере — исправно, благодарно, даже жадно, — но где-то глубоко внутри, под слоем физических ощущений, работал компаратор. Сравнивал.

Та, в темноте ординаторской, была другой. Та была — тишина. Та была — нежность, скрытая за профессионализмом. Та была — приятие без условий, без слов, без демонстрации. Каждое движение Леры было криком: «Смотри на меня! Восхищайся мной! Помни обо мне!» А та, невидимая, двигалась так, будто не существовало никого, кроме него, Дениса. Будто она растворилась в нём, стала его тенью, его дыханием, его кровью. Будто она не брала, а давала. Не требовала, а служила.

Лера была фейерверком. Ярким, громким, ослепительным, сногсшибательным. В её страсти была театральность — тот особый, почти оперный размах, который требует зрителей и аплодисментов. А та, ночная, была — глубокая вода. Тёмная, спокойная, бесконечная. В её страсти была жертвенность — та особая, почти религиозная жертвенность, которая превращает физиологию в литургию, а тело — в алтарь.

И ещё — пальцы. У Леры они были горячие — почти обжигающие, как медицинская грелка, как компресс, как утюг, забытый на ткани. А у той — прохладные, сухие, удивительно точные. Лера касалась так, будто заявляла права на его тело: «Это моё. И это моё. И это тоже моё». А та — так, будто брала на себя ответственность за его наслаждение. Будто подписывала невидимый контракт, по которому обязалась доставить ему рай — и выполнила обязательства в полном объёме.

Этот контраст сказал Денису больше, чем все записки фиолетовыми чернилами. Этот контраст был ответом, который он искал. Не Лера. Определённо не Лера. Но он уже знал это до того, как она спросила.

Когда всё закончилось, Лера лежала рядом, тяжело дыша, и курила, пуская дым в потолок — серые, ленивые кольца, которые поднимались к лампам и таяли, как невысказанные слова. На её груди — той самой, третьего размера, упругой и наглой — блестели капельки пота, как утренняя роса на двух холмах, как слёзы, которые она никогда не прольёт. Её кожа пахла солью, духами и удовлетворением — терпким, животным, почти агрессивным запахом. Она смотрела в потолок, и в её глазах плясали отблески уличных фонарей, пробивающиеся сквозь жалюзи, — жёлтые, дрожащие, похожие на свечи в пустом храме.

— Ну что? — спросила она, не поворачивая головы. Голос звучал ровно, но в самой этой ровности было что-то напряжённое — как в натянутой струне, которая ещё не звенит, но вот-вот зазвенит. — Я прошла тест? Я та, кого ты ищешь? Или будем повторять до тех пор, пока результат не станет положительным?

— Вы... это было... невероятно. Правда невероятно. — Слова были жалкими, но искренними. Он не знал, как сказать правду, не причинив боли.

— Я не об этом. — она повернулась, оперлась на локоть, и её тёмные глаза встретились с его глазами. В них больше не было огня. Было что-то другое — трезвое, оценивающее, почти клиническое. Взгляд врача, который только что поставил диагноз и теперь решает, как сообщить его пациенту: сразу или подготовить. — Я была той, кого ты ищешь? Я — твоя таинственная незнакомка из ординаторской? Та самая, которая не сказала ни слова и оставила тебя с вопросами?

Денис помолчал. Врать он не умел — ложь застревала у него в горле, как рыбья кость, и рвалась наружу вместе с предательским румянцем. Лера это видела. Лера всё видела.

— Нет, — сказал он честно. — Не вы.

Лера затянулась. Огонёк сигареты осветил её лицо — хищное, красивое, на мгновение беззащитное, и в этом кратком отсвете Денис увидел то, чего не замечал раньше: мелкие морщинки вокруг глаз, едва заметные, но красноречивые. Следы опыта. Следы разочарований. Медленно выпустила дым через нос, и две струйки дыма, как два призрачных пальца, потянулись к потолку, переплетаясь, как влюблённые, которым не суждено быть вместе.

— Я так и знала, — сказала она спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, что это спокойствие звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Ты спал со мной, но думал о ней. Я чувствовала это каждую секунду. Каждое твоё прикосновение было адресовано не мне. Каждый твой стон принадлежал ей. Знаешь, это чертовски унизительно. Лежать под мужчиной и понимать, что ты для него — всего лишь лабораторный образец. Контрольная группа. Материал для сравнения. Но я сама напросилась. Сама предложила этот дурацкий тест. Так что винить мне некого. Кроме себя и своей самонадеянности.

— Лера, простите... Я не хотел... — Слова застревали, путались, не складывались в убедительную конструкцию.