Serena Kosta – Пока никто не видит (страница 8)

Сара испортилась. Стала непослушной.

Но он исправил её.

Правда, ненадолго.

19:30. Ресторан.

Лея сидела напротив, улыбаясь его родителям. Её губы дрожали.

“Она думает, что я не вижу”, – Жюль налил ей воды. Без газа. Комнатной температуры.

– Ты сегодня какая-то… другая, – сказала мать, изучая Лею, как экспонат.

Его мать всегда замечала слабость. В нём. В Лее. В каждом. Она пахла духами, которые использовала, когда прятала синяки под макияжем. И он знал – если даже она заметила сбой, значит, система трещит.

– Просто устала, – ответила та автоматически.

Жюль улыбнулся.

Она врала.

Но это можно было исправить.

23:55. Спальня.

Лея спала. Или притворялась.

Он сел на край кровати, положил руку на её шею.

“Ты же знаешь, что я люблю тебя”, – подумал он, чувствуя пульс под пальцами.

“Я делаю тебя совершенной”.

Но он не чувствовал любви. Ни к ней. Ни к себе. Он чувствовал власть. И этого было достаточно. Ведь любовь – хаос. А власть – порядок.

Его телефон вибрировал. Сообщение от клиники “Кленовая Роща”:

“Палата №4 готова”.

Он знал, что не сможет исправить её словами. Пришло время перейти к следующей фазе. Мягкой изоляции. Реабилитации. Перезапуску. Там, где никто не услышит крика. Где всё стерильно. Где женщины – это объекты для коррекции.

Жюль не считал себя монстром.

Монстры – это те, кто ломает.

А он чинил.

И если для этого нужно было вырезать лишнее – так тому и быть.

Ведь в этом мире только одно правило:

“Всё должно быть идеально.

Она думает, что может убежать. Но я ведь только начал её чинить”

Глава 5 "Фарфоровый ад"

20:03. Ресторан "Магнолия"

Белые орхидеи в хрустальных вазах. Скатерти, накрахмаленные до хруста. Фарфоровые улыбки гостей. Они выглядели красиво. Но были мертвы. Гладкие лица, застывшие в идеальных изгибах. Как сервиз, расставленный по витринам. Одно неловкое движение – и всё разлетится в пыль. Лея чувствовала себя среди них не невестой, а музеем. Экспонатом.

Она сидела, сжимая колени под столом, пока Элеонора Барроу обсуждала их свадьбу с холодной расчетливостью аукциониста, оценивающего лот.

– Розы, конечно, только голландские. Лея, тебе какие нравятся? Все должно быть безупречно, как у нас. – Элеонора даже не подняла глаз от меню, ее маникюр постукивал по винному списку.

Желудок Леи сжался. Слово “у нас” прозвучало как приговор. Будто она уже принадлежала их миру – не по любви, не по праву, а по замыслу. И всё в этом замысле – было хрупким, стерильным, как фарфор. Только тресни – и никто не склеит.

– Я думаю, может быть…

– Хотя какая разница, – перебил Ричард Барроу, поправляя часы Patek Philippe. Стальной браслет блеснул, как наручники. – Главное, чтобы фотографии смотрелись гармонично.

Она не слышала слов – только звук вилок, гул голосов и стук сердца. Всё казалось спектаклем, где её роль давно написана, а акт II начинается без репетиций. Она чувствовала: говорит не она, улыбается не она. Просто оболочка. Кукла.

Жюль сидел напротив. Его светлые волосы – те же генетические, что у Кейт, но где у сестры они искрились солнечными бликами, его отливали холодным металлом. Он улыбался той же улыбкой, что на портрете в гостиной – ровно двенадцать зубов, уголки губ подняты на сорок пять градусов. Как учили на курсах этикета.

– Мы забронировали зал на пятнадцатое, – пальцы Жюля отбивали ритм по хрустальному бокалу. Метроном. – Лея, конечно, согласна.

Его рука легла ей на колено под столом – тяжелая, влажная ладонь. Не ласка. Клеймо.

Когда он поднял бокал, Лея заметила крошечное коричневое пятно на безупречной манжете. Кофейное. Оно подмигнуло ей в свете люстры, как сообщник.

– Ты, наверное, переутомилась, – Жюль кивнул официанту. – Минеральной воды для моей невесты. Без газа. Комнатной температуры.

Унижение обожигало щеки. Он выбирал не просто напиток – он определял степень ее прозрачности.

Звон вилки о тарелку вдруг показался оглушительным. Узор на скатерти поплыл перед глазами, превращаясь в рябь. Лея вцепилась пальцами в колено под столом, пытаясь унять дрожь. Ей показалось, что стены ресторана сдвигаются, и голоса за столом слились в один монотонный, давящий гул. Она сделала короткий, судорожный вдох, но воздуха, казалось, не стало больше.

20:47. Туалетная комната

Зеркало показывало чужое лицо:

– Губы, подведенные идеальным розовым, скулы, слегка тронутые румянами и глаза – слишком большие, как у пойманной совы

Пальцы дрожали, когда она открыла клатч. Среди аксессуаров лежал черный прямоугольник – трекер с микрофоном.

"Он слышит каждый твой вздох", – вспомнился голос Кая.

Дверь распахнулась – Кейт, единственное живое существо в этом ледяном зоопарке.

– Ты в порядке? Ты белая, как эти проклятые скатерти." – Ее пальцы оставили следы пудры на плече Леи.

– Просто… устала.

Потому что внутри – уже было пусто. Как разбитая чашка, собранная обратно, но без содержимого. В ней ещё была форма. Но не было смысла. Только дрожь в пальцах, холод в груди и ощущение, что она теряет себя. В реальном времени.

Кейт резко шагнула к двери, прислушалась, а затем снова повернулась к Лее, её глаза лихорадочно блестели.

– Беги, – прошипела она, схватив Лею за запястье. Её пальцы были ледяными. – Ты не понимаешь, кто он.

Она дернула воротник своей блузки. На безупречной коже ключицы белел тонкий шрам, похожий на след от скальпеля.

– Вот его “забота”. Он не оставляет синяков. Он оставляет подписи.

В её глазах на секунду промелькнуло что-то еще, кроме страха. Расчет?.

– Почему ты мне помогаешь? – спросила Лея.

Кейт не ответила сразу. Только посмотрела куда-то в сторону, слишком быстро.

– Потому что я знаю, каково это – быть на поводке.

Но позже, Лея случайно услышала, как Кейт говорит по телефону. Тихо, почти шепотом.

– Она проглотила. Нет, не догадывается. Пока.

21:15. Их столик

Жюль поднял бокал. "За нашу свадьбу." Вино в его бокале было того же оттенка, что и пятно на скатерти, когда его рука "случайно" опрокинула ее бокал.