Serena Kosta – Пока никто не видит (страница 7)

– Даже если бы хотела – не смогла бы.

Он прозвучал как шторм. Как нечто, что либо разрушит, либо спасёт.

И в тот момент она, впервые за долгое время, почувствовала себя живой.

Его палец провел по краю блюдца – медленно, как тогда дождь по стеклу. Это был почти жест интимности. Как будто он касался не фарфора – её. Её границы. Её решимости. Этот палец мог вскрывать артерии – но сейчас он дразнил.

– Знаешь, что я видел в твоих глазах?

Она замерла.

– Голод. – Его дыхание обожгло губы, как будто он поцеловал сам воздух между ними. Как будто позволил заглянуть в свою пасть. И Лея – как животное – не отпрянула. Только вдохнула глубже. Голод. Слово срезало остатки приличий. – кофе, коньяк, что—то металлическое.

– Тот самый, что сейчас сводит твои бедра.

Первая измена

Телефон зазвонил. Жюль.

– Где ты? – Голос ровный. Слишком ровный.

– В кофейне у офиса. – Она смотрела в глаза Кая.

– Странно. Я заходил туда, тебя там нет.

Глубокий вдох. – Я.… в Monaco Coffee, на другой стороне.

Молчание. Три секунды. Достаточно, чтобы понять – игра началась.

– Хорошо. – Гудки.

Кай свистнул: – Ты только что сделала выбор, принцесса.

Улица

Он написал номер на салфетке химическим карандашом – тем самым, которым помечают зубы перед удалением.

– Для экстренных случаев. – Его палец провел по запястью. – Когда анестезия перестанет действовать.

Она хотела сказать «нет», хотела сбежать, но что—то в голосе Кая размывало границы между страхом и доверием. Словно он говорил не с ней, а с той, которой она была до.

Их взгляды пересеклись. Он видел её насквозь.

И не отвёл глаз, даже когда она отвернулась.

Он знал: этот яд уже в крови.

Квартира

Жюль встретил ее с пакетом из бутика. Новая блузка – точная копия испорченной.

– Ты же любишь этот цвет? – Поцелуй в лоб. Губы сухие, теплые.

– Откуда ты…? Она осеклась.

Когда он повернулся, она заметила на манжете коричневое пятно. Формой – точно, как отпечаток от кофейной чашки.

Сердце кольнуло. Он знал. И не просто знал – наблюдал. Его поцелуй в лоб стал теперь знаком: он отмечает свою собственность. Как животное, чье логово кто-то потревожил. Она не знала, что он сделает. Но впервые – ей стало по-настоящему страшно.

Глава 4.1 “Нарушение протокола”

5:47 утра. Дом в пригороде Сиэтла.

Тишина. Идеальная, выверенная, как всё в его жизни.

Жюль проснулся ровно за минуту до будильника. Его пальцы сами потянулись к часам – остановили сигнал до того, как он мог разбудить Лею. Она спала, как кукла: ровное дыхание, ни единого лишнего движения.

“Совершенство”, – подумал он, проводя пальцем по её щеке.

Её кожа была тёплой, живой, но это можно было исправить. Всё можно было исправить. Он не любил живое. Живое – значит непредсказуемое. А непредсказуемость – это мать с разбитой губой и дрожащим голосом. Он приучил себя любить только то, что можно программировать. Повторять. Сохранять.

6:30. Кухня.

Кофе заваривался ровно четыре минуты. Ни больше, ни меньше. Авокадо нарезано ломтиками в 2 мм. Яйца – 64°C, не 63 и не 65.

Он поставил чашку перед её пустым стулом. “Она проснётся через 12 минут”, – подсознание автоматически выдало расчёт.

Жюль не любил хаос. Хаос – это его отец, который бил мать за криво накрытый стол. Хаос – это мать, которая плакала в подушку, потому что “не смогла воспитать сына правильно”.

Но он исправил это.

Он стал не просто идеальным – он стал алгоритмом. Он вычислял людей, как уравнения. Ему не нужны были эмоции. Только данные. Только результат. Потому что тогда – никто не сможет ударить тебя без причины. Потому что ты сам станешь причиной.

Он стал идеальным .

7:15. Офис.

На экране – GPS—трекер. Красная точка двигалась по маршруту: дом – работа – магазин. Никаких отклонений.

Но сегодня было отклонение .

Monaco Coffee.

Он увеличил карту. “Почему там?”

Его пальцы постукивали по столу. Раз-два-три. Пауза. Раз-два-три.

“Она никогда не ходила в эту кофейню”.

10:42. Видеозапись с камеры.

Лея сидела за столиком. Её пальцы сжимали стакан слишком крепко .

А напротив – он .

Кай Блэквуд. Имя вызвало неприятный привкус. Как если бы на идеально сервированном столе кто—то положил грязный нож. Этот человек был угрозой. Он не вписывался в уравнение. У него были шрамы – а значит, он знал, как ими пользоваться.

Жюль знал его. Знакомый Джейсона. Бывший военный хирург. “Специализация: реконструкция лиц после насилия»”.

“Интересно… Ты чинишь то, что ломаю я?”

На экране Лея смеялась.

Смех. Чужой. Настоящий. Грязный. Он чувствовал, как в нём что-то рвётся, не от боли. От оскорбления. Она смеялась не по команде. Он потратил месяцы, чтобы этот звук стал правильным. А теперь – она отдала его другому.

Настоящим смехом.

Не тем, что он тренировал с ней перед зеркалом.

12:15. Дневник.

Он открыл старую тетрадь. На первой странице – детский почерк:

“Сегодня папа опять кричал. Мама сказала, что я недостаточно хорош. Надо стараться лучше”. Он помнил, как дрожали руки, когда он писал это. Как его тело училось быть тихим, удобным, прозрачным. Он выучил: только совершенство спасает. Только безэмоциональная преданность делает тебя достойным.

Рядом – фото Сары. Его кузины.

“Она тоже не понимала”, – подумал Жюль, проводя пальцем по её улыбке.