Serena Kosta – Пока никто не видит (страница 4)

Кай отстранился, но успел стереть несуществующую пылинку с ее щеки.

Запах его сигарет висел в воздухе даже после его ухода – грубый, с горьковатыми нотками, не то, что выверенные «Мальборо» Жюля. Лея провела языком по губам, ловя остатки вкуса. Неосознанно её рука повторила жест Кая – как он держал сигарету, зажав между большим и указательным пальцем, будто скальпель.

Мужчина исчез.

Окурок лежал на перилах, как улика. Лея оглянулась – никто не смотрел – и подняла его. Бумага была ещё тёплой.

Она прижала фильтр к губам.

Резкий вкус табака, чужая слюна, что—то ещё… Мята? Нет, лекарственная горечь. Как в тех таблетках, что Жюль подмешивал в её чай.

– Лея? Что ты творишь? – голос Жуля прозвучал за ее спиной.

Она уронила окурок, но было поздно, он уже видел.

Когда она вернулась к столу, все ее тело еще пульсировало.

Где—то в толпе гостей мелькнул смокинг Кая. На секунду ей показалось, он смотрит прямо на неё. Но нет – он следил за Жюлем, который отошёл за напитками и теперь пробирался через зал, улыбаясь гостям и сжимая в руке её бокал.

Жюль обнял ее – прикосновение обожгло, как удар током. Слишком чистое. Слишком правильное.

– Все в порядке? – его пальцы были теплыми и сухими. Как перчатки патологоанатома.

Она покачала головой, глотая ком в горле. На языке всё ещё стоял вкус его сигаретного дыма.

– Он тебя убьёт, – прошептала Кейт, поправляя пудру в женском туалете. В зеркале её глаза были стеклянными. – Не физически. Он будет вырезать из тебя кусок за куском, пока не останется только… это. – Она указала на своё отражение.

– Ты преувеличиваешь, – Лея автоматически улыбнулась. Отработанный жест.

Кейт резко развернулась:

– У Сары были такие же синяки под глазами. За месяц до “Кленовой Рощи”

Сад Барроу. Поздний вечер.

Тишина казалась натянутой струной. В воздухе витал запах роз, но Лея чувствовала только вкус металла во рту. Пальцы всё ещё дрожали. Она хотела сбежать. Спрятаться. Исчезнуть.

– Всё в порядке, Лея?

Голос. Бархатный, низкий.

Слишком близко.

Она обернулась – Жюль стоял на дорожке, не касаясь цветника, словно даже трава боялась испачкать его туфли. Белая рубашка с закатанными рукавами, часы на запястье – с безукоризненной пунктуальностью. Лицо без намёка на волнение.

– Ты выглядишь… потерянной, – произнёс он. – Хочешь, чтобы я поговорил с матерью?

Лея невольно отступила на шаг. Он заметил. И усмехнулся – уголком губ, без настоящей теплоты.

– Это просто стресс, милая. Все невесты нервничают накануне. Даже те, кто мечтал об этом с детства, – он подошёл ближе, обхватив её плечи. Легко. Но её кожа обожглась под его прикосновением.

– Ты ведь мечтала, да?

Лея хотела ответить. Но слова застряли в горле. Её губы слегка дрогнули, и он тут же провёл пальцем по нижней – изучающе, как врач, проверяющий рефлекс.

– Вот так, – шепнул он. – Не бойся. Всё будет правильно. Ты будешь… совершенной.

Она вздрогнула.

Жюль наклонился ближе, его дыхание касалось мочки уха.

– Тебе просто нужно доверять мне, Лея.

Он сделал паузу.

– А если не сможешь – я тебя научу.

Слова въелись под кожу, как яд. Не угроза, не просьба. Обещание. Её тело, привычно откликающееся дрожью, на мгновение замерло – как животное, уставшее бояться. И впервые не ответило привычной дрожью. Где-то глубоко под кожей, в мышцах, которые он так долго дрессировал, что-то напряглось. Не в страхе. В протесте. Тонкая, как леска, струна натянулась и не лопнула.

Он поцеловал её висок – точно, расчетливо – и ушёл, не обернувшись.

Её колени подкосились.

Глава 3 "Ночные тени"

Машина Жюля пахла смертью.

Не буквально – свежий воск, мятный освежитель, кожаные сиденья, обработанные антибактериальным спреем. Но для Леи этот запах стал ассоциироваться с медленным удушьем.

Всё в ней было вычищено до стерильности. Даже аромат – как операционная, где вскрывают под наркозом и зашивают без следов. Но Лея чувствовала – в этой машине не пахло жизнью. В ней пахло согласиями, выученными улыбками и медленной утратой себя.

Она прижалась лбом к ледяному стеклу, наблюдая, как огни Сиэтла расплываются в дождевых каплях, словно город тонет в ее слезах.

– Ты очень тихая. Устала? – Пальцы Жюля отбивали ритм "Лунной сонаты" по рулю. Метроном. Тюремный надзиратель, отсчитывающий время до отбоя.

Ее язык вяло повернулся во рту, все еще ощущая терпкий привкус его дыма – не просто табака, а чего-то дикого, как сам Кай. Что-то между горелым сахаром и медью крови?

– Просто много впечатлений, – солгала она, чувствуя, как бедра предательски сжимаются. Между ног все еще пульсировало – невидимая метка, оставленная чужим взглядом.

Она сжала бедра сильнее, будто пыталась стереть это ощущение, смыть его, запереть. Но вместо стыда – дрожь. Вместо страха – голод. Как будто он не просто коснулся её – а переписал код, по которому тело отзывалось на прикосновения.

Жюль кивнул, не сводя глаз с дороги. – Кейт выглядела счастливой. Джейсон – подходящая пара для нее. – Пауза. Ударение. – Как и мы.

В зеркале заднего вида ее отражение казалось чужим – Глаза, как после долгой лихорадки. В них не было света – но была тень. Живая. Голодная. Как будто что-то изнутри глядело на неё – не умоляя, а оценивая: готова ли ты вылезти из этой кожи?

Их спальня была стерильна, как операционная, белье, выглаженное с двух сторон, шторы, симметрично подхваченные кистями, книги, расставленные по высоте корешков, которые никогда не читались.

Запах – как пощёчина.

Лаванда и хлорка. Слишком чисто. Слишком резко. Будто он не убирал, а дезинфицировал.

Першит в горле, как будто вдыхаешь чужую вину.

В этой тишине – ни пылинки, ни щелчка. Только тиканье его часов. Чёткое. Безошибочное.

Отмеряющее секунды моей жизни, как капельница – смерть.

Пижама Жюля —всегда неизменная, всегда голубая, египетский хлопок, все пуговицы застегнуты.

Она стояла перед зеркалом. Её отражение казалось чуть-чуть чужим.

Как будто кто-то другой смотрел изнутри – с пустыми глазами, с выдавленной улыбкой.

– Ты красивая, – произнёс он сзади.

Она вздрогнула. Он стоял вплотную. Рука на животе.

– Почти идеальная.

– Я принес тебе чай. – 23:00. Точно. Как тюремный паек. Ромашковый, с медом. И чем-то еще – горьковатым, почти неуловимым.

Лея вдруг представила, как разбивает эту чашку о плиточный пол. Как коричневая жидкость растекается по идеально белому кафелю, как осколки фарфора впиваются ей в босые ступни. Боль. Настоящая. Живая.

– Спасибо, – сказала ее кукольное альтер—эго, делая глоток. Обжигающий. Как его взгляд, когда он заметил, что цепочка на ее шее перекрутилась.

Её веки стали тяжёлыми уже на середине чашки.

– Отдохни, – мягко сказал он. – Ты переутомилась.