Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 90)

Она оттолкнулась от стойки и шагнула к двери. Остановилась, прочистила горло и выскочила из бара.

2

— Моки, выручай!

— Ридра? — раздался в темноте голос доктора Маркуса Т’муарбы. Он приподнялся в постели. В полутьме у кровати виднелось ее лицо.— Ты где?

— Здесь, Моки, внизу. Мне нужно с тобой переговорить!

Ее озабоченное лицо то пропадало из поля зрения, то появлялось опять. Он зажмурился от яркого света, а потом неохотно открыл глаза.

— Хорошо, поднимайся.

Лицо Ридры пропало.

Маркус взмахнул рукой в сторону выключателя, и приглушенный свет постепенно заполнил просторную спальню. Он сбросил атласное одеяло, спустил ноги на мягкий ковер, снял с бронзовой вешалки шелковый черный халат и накинул его на плечи. Шаблонные контуры разгладили его по фигуре, устраняя лишние складки. Затем он нажал кнопку, скрытую среди завитушек рамы. Распахнулась алюминиевая дверца, и из внутренности бара выехал на подставке горячий кофейник и графин с коньком.

Еще один жест — и из пола появились надувные кресла. Т’муарба обернулся к входной двери, она клацнула, отъехала в сторону, и на пороге возникла Ридра.

— Будешь кофе? — он толкнул чашку, силовой поток подхватил ее и плавно поднес Ридре.— Как поживаешь?

— Я... Моки, что это... Я?..

— Бери кофе.

Она взяла чашку и поднесла ее к губам.

— Успокаивающего нет?

— Коньяк, ликер? — он достал две изящные стопочки.— Подойдет? Ой, извини, я, наверное, еще не совсем пришел в себя. Мы тут посидели с друзьями немножко...

Она кивнула.

— Можно какао?

Крошечная чашечка отправилась вслед за кофе.

— У меня сегодня выдался тяжелый день,— он потянулся.— К обеду собрались гости, и мы проспорили целый день, а потом я замотался с вызовами. Мне удалось заснуть не больше десяти минут назад,— он улыбнулся.

— А у тебя как прошел вечер?

— Это Моки... это какой-то кошмар.

Доктор пригубил коньяк.

— Слава богу! Я бы тебе не простил, если бы ты меня разбудила без повода.

Ридра невольно усмехнулась.

— Я в-в-в... всегда могу рас-с-считывать на твою п-п-поддер-жку, М-моки.

— Поддержка, говоришь? Здравый смысл и совет опытного психиатра к твоим услугам в любое время дня и ночи. Присаживайся. Что произошло? — взмах руки — и кресло пододвинулось к Ридре, слегка подтолкнув ее под коленки краем сиденья, так что она невольно села.

— Прекрати заикаться и рассказывай все по порядку. Ты забыла, что с пятнадцати лет ты — больше не заика,— он говорил настойчиво и мягко.

Она сделала маленький глоток.

— Этот шифр... Помнишь, я говорила тебе, что работаю над шифром?

Т’муарба присел на широкий кожаный диван, откинув голову с седой шевелюрой, все еще взъерошенной после сна.

— Что-то такое припоминаю... Если я не ошибаюсь, тебе поручили какое-то задание от правительства. Ты о нем отозвалась довольно пренебрежительно.

— Вот-вот. И... дело в том, что это не шифр... это язык. Ну и вот, сегодня в-вечером я встретилась с генералом Форестером, и вот, это произошло... Понимаешь, я знаю!

— Что? Что ты знаешь?

— Как и в прошлый раз, я знаю, о чем он думает!

— Ты можешь читать его мысли?

— Да нет же. Нет, все было так же, как и в прошлый раз! Я смотрела на него и знала, что он скажет в следующий момент...

— Ты полагаешь, что это какой-нибудь вид телепатии?

Она отрицательно качнула головой.

— Тогда я ничего не понимаю.

Доктор хрустнул пальцами и откинулся на диване.

— У меня имеются кое-какие идеи по поводу того, что ты хочешь мне сказать, но тебе нужно выразить это самой,— произнесла Ридра ровным голосом.— Ведь ты это хотел мне сказать, Моки, не так ли?

Доктор хмыкнул.

— Да. И после этого ты утверждаешь, будто не читаешь мои мысли? Ты проделывала это со мной дюжину раз...

— Мне известно, что ты хочешь сказать, а ты не знаешь, что пытаюсь высказать я. Это не честно! — она приподнялась в кресле.

— Потому-то ты и пишешь такие прекрасные стихи,— произнесли они хором.

— Да, Моки все понятно,— продолжала Ридра.— Я схватывала то, что трогает меня больше всего, и выражала в стихах, и люди их понимают. Но последние годы я, как выяснилось, занималась не тем. Знаешь, чем? Я вслушивалась в людей, угадывала их мысли, ощущения, о которые они запинались, не в состоянии выразить. Это было так больно. А я уходила к себе и шлифовала их, выковывала для них ритмическое обрамление, превращала тусклые краски в сияющие цвета, меняла резкие контрасты на пастель, чтобы мои стихи не могли больше мучить. Мне известно, о чем хотят сказать люди, и делаю это за них.

— Голос вашего века,— бормотал Т’муарба.

Ридра нецензурно ругнулась. В красивых глазах сверкнули слезы.

— Когда я хочу сказать, то, что мне хочется выразить, я просто-напросто...— она опустила голову.— Мне это не удается.

— Ты все-таки великая поэтесса — у тебя все получится.

Она кивнула.

— Моки, год назад я еще не догадывалась о том, что подхватываю чужие идеи. Мне казалось, что они мои.

— Любой одаренный литератор проходит через это в молодости. У тебя это произошло, когда ты освоила ремесло.

— Но теперь-то у меня имеются и свои мысли, у меня есть, о чем рассказать людям. Это не так, как раньше — изощренная форма для того, что уже сказано. И не те парадоксы, о которых вещают люди, объединенные в одно целое. Тут что-то другое. Меня это пугает до смерти.

— В какой-то момент каждый молодой литератор проходит через это.

— Повторить легче, чем сказать, Моки.

— Главное, что ты это осознала. Возьми теперь и опиши, как ...ну, как ты это все видишь?

Ридра молчала пятнадцать, двадцать секунд.

— Хорошо, попробую снова. Перед уходом из бара я стояла и смотрела в зеркало, а бармен подошел и стал спрашивать, что со мной...

— Он чувствовал, что ты не в себе?

— Нет, ничего он не чувствовал. Он заметил мои руки. Они вцепились в край стойки и побелели. Не обязательно быть гением, чтобы догадаться о том, что происходило у меня на душе.

— У барменов, как правило, обостренное чутье на эксцессы подобного рода. Это у них профессиональное,— Маркус допил кофе.— Говоришь, пальцы побелели? Ладно, что же высказал генерал Форестер? Или хотел сказать?

По ее щеке пробежала дрожь. «Что это — обычный невроз или что-нибудь специфическое?» — подумал доктор Т’муарба.

— Форестер — чуть грубоватый и сильный человек, скорей всего, неженатый, профессиональный вояка со всеми вытекающими последствиями,— объяснила она.— На вид ему можно дать лет пятьдесят. Как только он вошел в бар, его глаза сощурились, затем вдруг распахнулись, пальцы при этом сжались в кулаки, а потом постепенно расслабились, шаг замедлился. Но, приблизившись, он уже смог взять себя в руки. Генерал пожал мою руку так, будто она хрустальная.