Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 9)
Раздались общие крики одобрения. Стаканы моментально опорожнились и наполнились снова.
— Мой план... понимаете, он в общем-то не совсем мой, это лишь малая часть великого плана спасения... Так вот, мой план — похитить принца Лета из дворца. Это та часть, которую должны выполнить мы. Вы со мной, друзья?
Поднялся крик. Кто-то в углу бара затеял драку. Голос Джерина пробился сквозь шум, заставив его на несколько секунд утихнуть, и перешел в задыхающийся шепот:
— Вы должны быть со мной! Сегодня ночью! Я... я так спланировал.
Тель нахмурился, а Альтер покачала головой. Старик закрыл глаза. Рэра встала рядом с ним и положила руку на плечо.
— Ты сам можешь заболеть от этих криков. Давай я отведу тебя наверх, в твою комнату.
Когда она повернула старика к лестнице, отмеченный шрамами гигант встал, поглядел прямо на Джерина и осушил свой стакан. Джерин кивнул, тяжело вздохнул и позволил Рэре вести его. Тель и Альтер смотрели ему вслед.
Пьющие вновь зашумели.
Глава 4
Она сделала запись в блокноте, отложила карандаш и взяла жемчужную застежку, которой скреплялись плечи ее белого платья.
— Позвольте причесать вас, госпожа,— обратилась к ней горничная.
— Одну секунду,— Клея перевернула страницу 328 своих интегральных таблиц и проверила дифференциал субкосинуса корня n-ной степени из А плюс В, умноженного на А в n-ной степени плюс В в n-ной степени. Перенесла значение в блокнот.
— Госпожа? — снова позвала горничная, худая женщина лет тридцати. На ее левой руке отсутствовал мизинец.
— Можешь начинать,— Клея откинулась в гамаке и подняла с шеи темную массу волос. Горничная одной рукой взяла это богатство цвета эбенового дерева и нашарила конец серебряной цепочки с нанизанными через каждые полтора дюйма жемчужинами.
— Что вы там рисуете, госпожа? — полюбопытствовала горничная.
— Я пытаюсь установить инверсию субтригонометрической функции. Мой профессор математики в университете открыл непрерывные функции, но никто еще не доходил до обратных.
Горничная ловко вплела цепочку, взяла гребень и вонзила его в каскад волос, упавших на плечо Клеи.
— А... что вы будете делать с ними, когда установите?
— Уместный вопрос,— отозвалась девушка.
— Ой, простите меня...
— Да нет,— сказала Клея.— Они и в самом деле будут совершенно бесполезны. Они существуют, могут быть описаны, но в мире очень мало того, что можно сделать с их помощью. Что-то вроде квадратного корня из минус единицы. Когда-нибудь мы найдем им применение, однако пока они бесполезны. Но интересны.
— Наклоните голову чуть влево, госпожа,— ответила на это горничная. Клея подчинилась.
— Вы будете выглядеть превосходно,— четыре и пять пальцев ловко сделали волну в волосах.— Просто замечательно.
— Надеюсь, что Тумар придет. Без него будет скучно.
— Но обещал прибыть сам король,— сообщила горничная.— Я своими глазами видела карточку с его согласием. Такая простенькая, но очень элегантная.
— Мой отец будет радоваться этому намного больше, чем я. Мой брат ходил с королем в одну школу до... до коронации Его Величества.
— Удивительно! — сказала горничная.— Они могли быть друзьями! Подумать только! Вы не знаете, они дружили или нет?
Клея пожала плечами.
— Да, госпожа,— продолжила горничная,— вы уже видели бальный зал? А все закуски — только из рыбы. Знаете, это самая мелкая из тех, что выращивает ваш отец.
— Знаю,— усмехнулась Клея.— Не думаю, что я когда-нибудь в своей жизни съем хоть одну папину рыбу. Это просто ужасно. Но считается, что она очень хорошая.
— Очень хорошая, госпожа. Очень. Ваш отец замечательный человек. Он выращивает такую хорошую крупную рыбу. Но согласитесь, все же она чем-то отличается от той, что привозят с побережья. Я пробовала, так что знаю.
— А в чем именно разница? — спросила Клея, обернувшись.
Горничная задумалась.
— Не знаю, госпожа. Но каждый скажет, что разница есть.
Замок на парадной двери отцовского дома все еще помнил отпечаток его большого пальца.
В данный момент Йон находился в кладовой и говорил кому-то незримому:
— Пока ты был прав. Ладно, я верю тебе. У меня ведь нет особого выбора,— неожиданно его интонация изменилась.— Я буду верить тебе — какой-то своей частью, во всяком случае. Почти пять лет назад меня упекли на каторгу за глупость, которую я сделал, и я, как ни старался, не смог себя убедить, что вина за эту глупость лежит на мне одном. Я не собираюсь обвинять одного Юска — шальной случай и все такое прочее... Все, чего я хочу — выбраться из этого болота. Я хочу быть
Свет в кладовой закачался. Йон торопливо метнулся за высокий шкаф с фарфоровой посудой. Кто-то вошел в кладовую. Из-за угла шкафа показалась широкая рука, поросшая черными волосами и украшенная медным кольцом с голубой стекляшкой неправильной формы. Когда дверь открылась, рука исчезла из виду. Послышались звон тарелок на полках, скольжение фаянсовой посуды и голос:
— Здесь все в порядке. Неси эту.
Дверь закрылась. Свет ушел, и вместе с ним исчезли руки и голова Иона. Прежде чем снова двинуться вперед, он бросил взгляд на кладовую, на двери и шкафы. Фамильные владения, так сказать... Вот дверь в главную кухню. Однажды, в детстве, он стащил отсюда плод кхарбы и кинулся бежать, не заметив, что уронил большую деревянную чашу с салатом. Обернувшись на стук, он кинулся назад, чтобы исправить содеянное, и увидел бледные листочки латука, усыпавшие кафельный пол, ровным слоем по всей кухне, и среди них чашу, еще пляшущую по полу. Тогда ему было всего девять лет...
Он вышел и медленно пошел по холлу к столовой. В холле стоял стол красного дерева, а на нем — абстрактная скульптура из алюминиевых прутьев и стеклянных шариков. Она была ему незнакома. Раньше здесь стояла голубая керамическая ваза — стройная, цилиндрическая, с узким горлышком. Глазурь ее была вся покрыта мелкими трещинками. Сочетание бирюзы с пламенеющим красным деревом стола казалось ему необыкновенно роскошным и даже чувственным. Он разбил эту вазу. Разбил нечаянно, вздрогнув, когда его сестра, маленькая девочка с черными, как у него, волосами, неожиданно подошла и спросила: «Что ты здесь делаешь, Йон?» Он вспомнил свою первую реакцию: удивление, что глазурь покрывала керамику только снаружи. Ему было четырнадцать...
Он вошел в семейную столовую и остановился. Когда использовался бальный зал, сюда никто не смог бы войти. Здесь слышалось нежное тиканье сотни часов, чем-то напоминающее трескотню сверчка. Все полки были заставлены отцовской коллекцией хронометров. Он посмотрел на полки вровень со своими глазами.
Когда он в последний раз был в этой комнате, полки были выше. Свет из двери падал на циферблаты, одни величиной с ноготь его мизинца, другие больше его головы. За пять лет прибавилось много новых, подумал он.
Когда ему было восемнадцать лет, он стоял в этой комнате и испытывал тонкое двойное лезвие энергетического ножа. Света в комнате не было, и в своих резких выпадах он почти касался циферблатов настенных часов... Позже в королевском дворце, с тем же ножом, он испытал внезапный страх обнаружения. Страх перешел в панику, паника осложнилась растерянностью, а растерянность вновь перешла в страх. Страх потянул его вниз, и когда Йон попытался бежать через сводчатый коридор, ноги его словно прилипли к полу. Наткнувшись на одну из статуй в нише, он в отчаянии повернулся к преследовавшему его охраннику и метнул белую иглу энергии. Плоть охранника зашипела, стала опадать, кровь выступила на миг и тут же испарилась в бледном огне — а Йон как-то сразу обессилел. Взяли его легко...
Медведь неуклюжий, подумал он. И не пальцами — в свое время он исправил многие из этих часов, приобретенные его отцом в разных стадиях поломки,— а мозгами. Его эмоции не были не то что утонченными, но даже отчетливыми, а стрелы злобы и страха падали вокруг него без фокуса и без видимого источника. Отвращение или любовь, когда он испытывал их, бывали неясно выражены и легко превращались друг в друга. («Школа у нас великолепная, и учитель истории необыкновенно хороший... да нет, школа мерзкая, а все ребята ужасно навязчивы и безалаберны...»)
Затем были пять лет тюрьмы. И первое резкое ощущение пронзило его мозг, острее крупинки яда из кольца отравителя: желание, боль, агония без свободы. Планы побега были замысловаты, но тонки, как трещинки на голубой глазури. Желание побега резало желудок, словно голод, и когда они втроем ждали под дождем у лестницы, желудок невыносимо сводило. И потом...
А потом — что заставило его потерять других? Почему он пошел не в нужном направлении? Тупица, воплощение неловкости и неуклюжести! А ведь он хотел освободиться и от этого! Теперь он думал: может быть, он хотел освободиться от всего, что было сплетено в его сознании с тюремной охраной, мерзкой пищей и полной невозможностью как-то связаться с внешним миром.