Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 87)
МАНЬЯКИ И МАТЕМАТИКИ,
ГИГАНТЫ И ГЕНИИ,
ТОРГОВЦЫ И ТЕЛЕПАТЫ,
СОЛДАТЫ И СТУДЕНТЫ,
ПИРАТЫ И ПОЭТЫ,
А ТАКЖЕ ЦЕЛАЯ ГАЛЕРЕЯ ЧУЖИХ, КОТОРЫЕ ЛЕТАЮТ, ПОЛЗАЮТ, ПЛАВАЮТ И ЗАРЫВАЮТСЯ В ЗЕМЛЮ...
ВАВИЛОН-17
...а вот вещь — для Боба, она прольет свет на некоторые прошлогодние события...
Нет ничего, в чем могла бы себя выразить цивилизация так же полно, как в языке. Если мы не владеем им в совершенстве или же сам он не совершенен, значит, несовершенна и цивилизация.
Часть первая
РИДРА УОНГ
...Здесь заключен двусмысленности центр.
Свет электрический на улице из окон.
Обманчивые тени нам расскажут
про будущее мальчиков. Смотри!
Они уже — не мальчики совсем;
игрой теней им съеживает рот,
и губы юные припухлые стареют;
тень режет словно бритва.
Посмотри, как кислота съедает с щек румянец...
...Как знать, быть может, трещина в кости —
источник темных капель, что стекают
при каждом жесте или вспышке света,
на грудь с разбухших губ...
Тех темных капель
слюны, что загустела от крови...
Они галдят размеренной толпою
на улице, волнуясь, вновь и вновь.
Река выбрасывает бревна лесосплава,
и слизывает снова их потоком.
И лишь шлепок тяжелый по песку...
И лишь рывок в пучину вод обратно...
Сплавные бревна, стиснутые бедра,
размах плечей, и мутные глаза,
и грубо штукатуренные руки.
Шакалы серолицые стоят,
колени преклоняя для молитвы.
Цвета исчезли, растворился день,
и все, кто задержался в старом доке,
приветствуют тех юных моряков,
что возвращаются гурьбою на корабль...
Мэрлин Хэкер «Призмы и линзы»
1
Город-порт.
Здесь небо ржавеет в дымах. Вечер заливает багровым, оранжевым, розовым — всеми оттенками красноватого промышленного газа. Взлетающие и опускающиеся транспортные корабли разрывают облака, доставляя грузы к космическим центрам и спутникам.
«Загнивает город,— сокрушался генерал, шагая по засыпанной отбросами улице.— Шесть блокад, по несколько месяцев каждая, с начала Вторжения сделали свое дело, задушили в городе жизнь, которая пульсировала только благодаря межзвездной торговле. Как он вообще до сих пор еще существует?»
Шестой раз в течение последних двадцати лет генерал спрашивал себя об этом. И как всегда вместо ответа — недоумение.
Над шатким монорельсом на фоне грязных построек возвышались силуэты складских башен. Улицы становились все уже. Все чаще сновали транспортные рабочие, грузчики, звездолетчики в зеленых мундирах и бесчисленные орды бледных мужчин и женщин, занятых запутанными таможенными операциями.
«Сейчас они спокойны, заняты работой или домом,— размышлял генерал,— а ведь с начала Вторжения прошло два десятилетия. Два десятилетия паники, мятежей, пожаров, каннибализма...»
Эти люди голодали во время блокад, среди разбитых окон и грабежей, разбегались перед брандспойтами с визгом, хрупкими от голода зубами разрывали трупы на куски.
«Что за животное человек»? — вопрошал он себя. Будучи генералом, легко размышлять о «низменной природе человека», только бы не вспоминать последнюю блокаду, женщину, сидящую посреди тротуара со скелетом своего ребенка на коленях, трех истощенных девочек лет десяти, напавших на него с бритвами прямо на улице... (Одна прошипела сквозь коричневые зубы, сверкая лезвием: «Иди сюда, Бифштекс! Иди, возьми меня, Лангет...» Пришлось вспомнить про карате...) Или слепого, с несмолкаемыми воплями и криками бредущего по проспекту.
Сейчас они стали добропорядочными гражданами, они разговаривают вполголоса, так, чтобы никакие чувства не отразились на их бледных благонадежных лицах; в головах у них теперь бледные и благонадежные патриотические идеи: «Труд ради победы над захватчиками», «Алона Стар и Кип Риак хороши в „Звездных Каникулах“, но Рональд Кувар — лучший серьезный артист». Они слушают музыку Хи Лайта («Или не слушают»,— думал генерал, вспоминая медленные танцы, в которых партнеры не касаются друг друга). Служба на таможне гарантирует обеспеченную жизнь. Работать на транспортных кораблях, наверное, и веселей и интересней, судя по кинофильмам, но все эти транспортники какие-то чудные...
Самые интеллектуальные и искушенные в жизни обсуждают поэзию Ридры Уонг. Они часто рассуждают о Вторжении, и все теми же фразами, что освящены двадцатилетним повторением по радио и в газетах. Они редко вспоминают о блокадах, и то — лишь вскользь.
Взять любого из них или взять миллион. Кто они такие? Чего они хотят? Чтобы они сказали, если б им дали возможность высказаться?
«Ридра Уонг — это голос нашего века». Генерал вспомнил строчки одной из статей.
Удивительное дело: военачальник идет на встречу с Ридрой Уонг, чтобы решить конкретную военную задачу.
Вспыхнули фонари, и генерал неожиданно увидел свое отражение в золотистой витрине бара. «Слава богу, что я не в мундире». На него смотрел высокий мускулистый человек пятидесяти лет с властным лицом, словно бы вытесанным из камня. В сером штатском костюме генерал чувствовал себя неловко. До тридцати он производил впечатление «большого и неуклюжего». Так совпало, что с началом Вторжения он превратился в «мощного и властного».
Он вошел.
— Черт возьми...— прошептал генерал.
Ее не надо было отыскивать ее среди прочих женщин.
— До чего ж хороша!.. Изображения совершенно этого не передают...
Она обернулась к нему, очевидно, заметив его фигуру в зеркале за стойкой, встала со стула, улыбнулась.
Он подошел к ней, взял за руку. Слова приветствия застряли у него в горле. Она первая прервала молчание.
На губах — помада цвета меди. И глаза — точно литые медные диски...
— Вавилон-17... Я с ним пока еще не разобралась, мистер Форестер.
Вязаное платье лазурного цвета, волосы, словно ночной водопад, разливаются по плечам.