Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 84)
«Наверняка влияет».
«Более важно знать, как эта полярность повлияет на поведение Лорда Пламени в сражении».
«В конечном счете, социальные травмы, причиненные войной, приводят к величайшей изоляции громадного числа индивидуумов, которые все еще держатся в физической близости. Бедствия, голод, несправедливое распределение благ, эксплуатация, чрезмерный рост населения отнимают у личностей возможность быть вместе, вызывая в них тоску по обособленности. В большинстве ваших культур, даже в тех, где полное равноправие по половому признаку, во время войн полы разъединены».
«Что компенсируется высоким подъемом прироста населения сразу после войны»,— прокомментировал делегат с глазами на стебельках.
«Предусмотрительно,— подтвердило Тройственное Существо,— Но при любой стратегии войны, как известно, одиночество особей выгодно. Ударьте по наиболее рассеянным силам своего врага, изолируйте отряд — и вы сможете уничтожить его. Так вот, все эти факторы полностью противоположны при борьбе с Лордом Пламени. Если вы сведете вместе как можно больше его элементов, они аннигилируют, в то время как изоляция вызовет их размножение. Отделите один индивидуальный компонент Лорда Пламени от остальных, и вы получите в качестве противника армию, которая уничтожит вас прежде, чем вы ей хоть как-то повредите. Как мы, одинокие, тоскуем по единству, так все его компоненты жаждут стать одинокими. Поэтому основное разрушительное действие в его представлении — это...»
«...сведение личностей вместе! —в экстазе провибрировала жрица огромных червей.— Теперь я поняла, что именно этим он и занимался на Земле, в Торомоне...»
«Пожалуйста, позвольте мне продолжать,— мягко оборвало ее Тройственное Существо.— Первая попытка Лорда Пламени сжать индивидуумов вместе была сделана, когда он усилил радиационный барьер и оттянул жителей Тельфара назад, на побережье и в Торон. Но элементы войны уже начали обрабатываться культурой.
Вторую свою попытку он сделал, когда началась война: вместо того, чтобы позволить Торомону обнаружить внешнего врага, с которым можно сражаться, он поддержал идею создания компьютера, который будет держать вместе жителей, находящихся в плену иллюзии войны. Когда наши агенты на Земле сумели довести это до народа, результатом явился момент телепатического контакта, накрывшего империю. В этот момент каждый в Торомоне узнал кое-что важное для себя. Узнал нечто и Лорд Пламени. Главное, что осознали люди — то, насколько они одиноки. Некоторые мозги оказались способны получить выгоду от этого знания, они извлекли из него урок и узнали, как им объединиться. Но для большинства результатом были ужас и хаос. И Лорд Пламени начал получать некоторые намеки на то, как функционирует человечество и в конечном счете вся жизнь в нашей вселенной. Чтобы дать всем нашим агентам возможность для обучения, мы несколько раз помещали всех вас в такой близкий эмпатический контакт, какой могли смоделировать. Затем мы привели каждого из вас индивидуально в Город и дали вам пятиметровое обозрение того, что было бы с вами, если... Мы надеялись, что этот контакт сможет удержать всех вас в единстве наших сил в случае финального конфликта. Но теперь Лорд Пламени изучает Землю, и в основном Торомон, под микроскопом. Он сосредоточил свои наблюдения непосредственно на наших четырех агентах, и вместо действий, которые могли бы толкнуть все общество на заботу о себе самом, он подталкивает людей к объединению и наблюдает за результатами. Сначала он атаковал Йона, побуждая его вернуться к отцу».
«А затем устроил Альтер свидание с теткой?» — предположила огненная птица, придирчиво следившая за обсуждением.
«Нет,— ответило Тройственное Существо.— В мире, где индивидуумы одиноки, один и тот же опыт в одном и том же направлении не даст одинаковых результатов. Встреча Альтер с теткой была для нее отнюдь не тем же, чем для Йона встреча с отцом. Лорд Пламени заставил ее уговаривать безумную королеву, которая хотела убить ее и Йона — вот он что сделал с ней. Затем он вошел в герцогиню Петру и вынудил ее не только последовать за молодым королем, но и на миг согласиться с его идеями, такими непохожими на ее собственные мысли. Хотя они погибли почти сразу же после этого, Лорд Пламени, вероятно, успел узнать от нее больше всего. Сейчас он вошел в мозг Аркора, хотя тот об этом не подозревает, и вместе с ним ждет в развалинах дворца. Теперь он должен подтолкнуть к сближению с другим его».
«Что узнал Лорд Пламени от каждого из агентов?»
«Пока он узнал, что встречи помогают им переносить одиночество и увеличивают способность к общему делу. Однако он еще не вполне понял, почему одиночество до такой степени нежелательно, в то время как для него это — самая желанная вещь».
«Но тогда при чем тут стихи, единая теория поля и исторический труд?»
«Вы говорили, что если они принесут их нам прежде, чем до них доберется Лорд Пламени, то мы узнаем, как отвести от нас эту великую войну...»
«Что ж,— ответило Тройственное Существо,— Йон и Альтер всего в нескольких минутах от обладания всеми требуемыми работами, а Лорд Пламени застрял на другом конце империи».
«Они все-таки должны прийти сюда,— напомнила девушка-лишайник и добавила с цинизмом, присущим зрелым особям ее вида: — А эта игрушечная империя — не расстояние для существа, шагающего по галактикам за микросекунды».
«Это совершенно справедливо,— сказало Тройственное Существо, и его тройной голос прозвучал как странное эхо.— Но давайте посмотрим».
Песчаная гряда, образовавшаяся за ночь, медленно заметала город, белым по белому. Двойные тени удлинились...
На противоположном конце вселенной Рольф Катам нахмурился и сказал:
— Ну, Йон, я полагаю,— он сделал паузу,— полагаю, что у каждого человека свой ответ на этот вопрос.
— Нет! — воскликнула Альтер.— Вы должны что-то рассказать ему... нам... мне. Вы должны! Иначе зачем вы? Разве вы не понимаете, что у вас есть, что рассказать?
Рольф покачал головой.
— Я не могу.
— А вы попробуйте,— сказал Вол с тихим напряженным смехом, который превратил его слова в странную смесь издевки и безумного приказа.
— Клея,— сказала Альтер,— ты помнишь, как однажды, когда мы с тобой работали в цирке, ты говорила мне, что возможность оправдаться перед другими важнее всего на свете, когда не можешь оправдаться перед собой. Не знаю, но если это так, то... не могла бы ты сказать сейчас что-нибудь?
Клея выглядела смущенной, ее черные брови сошлись вместе.
— Все, что мне приходит в голову... ты свободен быть всем, чем хочешь — математиком, историком, поэтом,— в этом месте Вол снова рассмеялся.— Всем, чем свободны быть мы.
Йон покачал головой.
— Нет, это не то. Я не дурак, у меня есть сколько-то физической силы, я обучался умственным и физическим дисциплинам. Но я не художник, не экономист и не ученый, и говорить, что я свободен стать кем-то из них — все равно что сказать, будто я могу запрячь бабочек в колесницу и лететь на солнце.
За стеной с приборными шкалами что-то защелкало, и несколько лампочек изменили цвет.
— Ну, ты, электронное чадо с глистами из перфоленты, можешь ответить ему? — спросил Вол.
— Нет,— был лаконичный ответ. Но щелканье продолжалось. В стене открылась панель, и на свет появились три стопки бумаги.
Рольф взял одну из них и прочел:
— «Мираж над морем. Последний исправленный обзор истории Торомона». По-моему, на редкость удачное заглавие. Надеюсь, что и сама теория на уровне,— он поднял вторую стопку.— Здесь твоя теория поля, Клея.
— А что в третьей пачке? — спросила она, перебирая страницы.
— Я просил компьютер скопировать все стихи Вола, чтобы тоже иметь к ним доступ, и сделать распечатку,— он взял листы и повернулся к Йону.— Если бы вы были художником или ученым, я мог бы помочь вам решить, что вы свободны делать.
— Ага, начали,— сказал Вол.— Послушаем.
— Основное —свобода соглашаться или нет на ту или иную работу. Потом — свобода отдавать ваш труд людям... или не вполне людям, а вашему представлению о том, каким должен быть человек...
— Сейчас вы говорите со мной и Клеей,— проронил Вол.— Выражайтесь яснее.
— Попытаюсь. Когда вы пишете стихотворение, Вол, вы пишете его для идеального читателя, такого, который услышит все тонкости ритма, пройдет до конца по всем ассоциативным рядам, поймет все намеки и даже сумеет поймать вас на ошибках. Для такого читателя вы и работаете, шлифуя каждую строчку. Сейчас вы уверены, что в этом мире не слишком много таких читателей, но верите, что хоть один да существует, и даже больше — что из любого человека можно воспитать идеального читателя. Если бы вы в это не верили, то не старались бы написать идеальное стихотворение. Когда Клея создает свою теорию, она пытается сделать ее как можно яснее и точнее. Она знает, что мало кто сможет освоить эту теорию и найти для нее какое-то применение, но она проверяет и перепроверяет ее для кого-то одного, кто воспримет концепцию во всей полноте. Так же и я выверяю свою историческую теорию культурных, сексуальных и эмоциональных предубеждений для идеального человека, идеально прямого,— он чуть усмехнулся,— без предубеждений. Положить жизнь на такой труд вовсе не значит, что с его помощью вы пытаетесь научить людей, как стать идеальными. Это пропаганда, а поскольку большинство художников и ученых сами далеки от идеалов, они терпят неудачу с самого начала, если берутся за такую задачу. Надо понять, что человек даже в этом хаосе может быть идеальным, и делать свою работу ценной для него.