Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 82)
— А как насчет вас? — спросил Йон.— Почему в таком случае вы все еще здесь?
— Мы прибыли как раз перед тем, как ушли последние военные. Они были в таком отчаянии, что позволили нам самим разбираться с компьютером. Им было уже все равно — там, где ты ничего не можешь, ты перестаешь что-то хотеть.
— Но все-таки почему он не выкинул вас вместе с ними?
— Это очень неточное определение,— сказала Клея,— но он страшно одинок. Мы были единственными, кто мог дать ему пищу для размышлений, кое-что даже на пределе его способностей обрабатывать информацию. Он создан для работы на некотором оптимальном уровне, и его контуры выживания хотят, чтобы этот уровень выдерживался. Теперь ему есть, чем себя занять.
— Но если он вас так любит, почему вы не можете ему сказать, чтобы он прекратил бомбардировки?
— Это не так просто,— снова вступил Рольф.— Вся его информация о Торомоне взята из ментальных схем солдат, которыми он манипулировал во время войны. Все эти солдаты при помощи специальной методики были доведены до невроза, я бы даже сказал — до психоза. Компьютеру не было нужды сортировать и сопоставлять всю эту информацию, и она воздействовала на него, как подсознательная травма. Вот он и ведет себя как психический больной.
— Если продолжать аналогию,— сказала Клея,— то проблемы, которые мы с Рольфом поставили перед этой машиной, имеют самое близкое отношение к психотерапии. Сравнивая ментальные схемы, компьютер наблюдает болезненную непоследовательность и получает большое облегчение, занимаясь моими расчетами. Просто заняв его делом, мы сумели отвлечь его от разрушительных действий лучше, чем военные за все время пребывания здесь.
— Значит, выход в том, чтобы подкидывать ему проблемы для решения? — спросил Йон.
— Опять же не все так просто. Клея и я работали над формулировкой двух наших проблем не один год. То, что вы обдумываете неделю или месяц, машина пропустит сквозь себя максимум за несколько минут. Сегодня мы как раз должны закончить, и я не имею ни малейшего представления, что будет потом.
Ноник засмеялся.
— Я как раз собирался пообщаться с ним.
— Это еще одна вещь, которая, похоже, занимает его,— усмехнулась Клея.— Послушав Вола, он занимается полным звуковым и синтаксическим анализом всего, что тот скажет, и сравнивает это со всеми знаниями, которые он собрал.
— Но я не могу сидеть тут всю жизнь,— сказал Вол.— Это единственная проблема, не так ли, Клея? — он подошел к окну и открыл его.— Иногда я должен ходить хотя бы вокруг города, а то и уйти, вернуться в Город Тысячи Солнц, или пойти дальше, посмотреть...— ни с того ни с сего он вылез на дорогу и исчез.
— Это было ужасно — то, через что он прошел...— произнес Катам после недолгого молчания.
— Клея,— сказала Альтер,— ты ведь тоже потеряла того, кого любила. Но в отличие от Вола, ты это пережила.
— Да, я это пережила,— повторила Клея.— И потому знаю, как это ужасно. Прошло три года, прежде чем я снова смогла вернуться к людям. В этом смысле Вол конструктивнее меня — он по-прежнему пишет стихи. Но он полностью в смятении, бессмысленном и хаотическом,— она помолчала.— В мире, состоящем из одних случайностей.
— Ты однажды сказала маленькому неандертальцу, что если принять в расчет все нужные факторы, то элемент случайности исчезнет,— напомнил Йон.
— Вы думаете, мы не пытались говорить Волу об этом? — горько вздохнул Катам.
— Он посоветовал нам научиться предсказывать следующие простые числа и засмеялся,— сказала Клея.
— А его стихи? — спросила Альтер.— Они стали лучше или хуже прежних?
— Не могу сказать,— промолчав, признался Рольф.— Наверное, я слишком близок с ним, чтобы быть вправе судить.
— Их стало куда труднее понимать,— сказала Клея,— но в некотором смысле они стали проще. Они содержат гораздо больше объективных наблюдений, но движение ассоциативного ряда и эмоциональная окраска настолько неотчетливы, что я не могу сказать, великолепно это или...
— ... или безумно,— договорил Рольф то, что она не посмела произнести.
После акробатической тренировки, которую Йон и Альтер устроили этим вечером, они отправились гулять по темнеющей спиральной дороге. Отыскав лестницу, соединявшую дороги разных уровней, они поднялись на самую верхнюю и оказались над всеми домами Тельфара, кроме центрального дворца. Дорога летела сквозь ночь, огибая темную башню, и стоя у перил, они глядели поверх всех зданий.
Город под ними тянулся к равнине, а равнина — к горам, над зазубренными вершинами которых все еще слабо светился радиационный барьер. С легким хлопком включился ртутный свет, стирая их тени. В этом свете они заметили неподалеку фигуру, склонившуюся над перилами и тоже смотрящую на город.
— Вы искали меня? — спросил Ноник.
Йон покачал головой.
— Наш так называемый Враг иногда ищет меня,— произнес Ноник.— Я иду гулять, думаю, что убежал, и вдруг слышу голос ниоткуда, говорящий мне, что я ему нужен...— он резко засмеялся.— Это звучит дико, правда? Но я говорю о том, что есть на самом деле.
Он повернулся и громко сказал:
— Как ты чувствуешь себя сегодня, старое отродье стальных насекомых и селеновых кристаллов?
Из ночи пришел звучный голос:
— Я чувствую себя прекрасно, Вол Ноник. Но сейчас ночь, а не день. Это имеет значение?
Ноник снова повернулся к ним.
— Всякий раз достает. С ума сойти, а? Захватил весь этот проклятый город. Пользуется индукционными полями где-то милей ниже, чтобы металлические ограждения дрожали в речевой вибрации, так что все перила становятся одним большим громкоговорителем...
— И он зовет тебя? — спросила Альтер.
— Он? — переспросил Ноник.— Тысячи, тысячи мертвых людей, упрятанных в миллион лакированных транзисторов, зовут меня — одним голосом на всех, и этому голосу трудно не ответить. Но порой мне хочется уйти туда, где не надо будет говорить.
— А еще кто-нибудь зовет тебя? — спросил Йон. Ноник непонимающе посмотрел на него, снова засмеялся, но на этот раз тихо и спокойно, и покачал головой.
— Нет. Я, знаете ли, шагнул дальше Клеи с Рольфом. Простые числа, последняя теорема Ферма, проблема четырехцветной карты, законы Геделя — все это не имеет ни малейшего значения. Да, мы знаем все о том, как исчезает случайность, но в то же время так или иначе мы имеем с ней дело. Так что идея случайности есть философское понятие, такое же, как Бог, абсурд, сверхчеловек, бытие, смерть, мужественность и женственность, мораль. Это не вещи, а произвольные этикетки, которые мы наклеиваем на целый комплекс явлений, точильные орудия для лезвий восприятия, которым мы поражаем реальность.
— А как с твоими стихами? — спросил Йон.— Клея и Рольф не могут сказать, лучше они стали или хуже.
— Зато я могу,— ответил Ноник.— Они лучше, чем все, что я писал или мог бы написать раньше. И это самое ужасное из того, о чем мне приходится думать,— на минуту он опустил глаза.— Поэзия, как и все, что делает человек, даже в этом городе, восстает против смерти. Но вы когда-нибудь видели медленное умирание животного? В процессе него оно осознает как то, что гибель его неотвратима, так и то, что оно еще живо, и его крик поднимается на октаву выше с невообразимой энергией. Это и есть мои теперешние стихи. Рольф и Клея не понимают их, потому что слышали слишком мало музыки в таком диапазоне...— он помолчал и усмехнулся.— А может быть, потому, что я и в самом деле безумен. Безумным вообще быть проще, как звать на помощь, подобно моему здешнему приятелю,— он широким жестом обвел город,— куда проще, чем отвечать. Вы ничего не знаете о моей жене, не так ли? Я имею в виду не то, что с ней стало, а то, кем она была, каким человеком, кем могла бы стать...
Они отрицательно помотали головами.
— Она была художницей,— тихо выговорил Вол.— В основном графиком, красками работала меньше. И немного лепила. Мы вместе искали выходы красной глины на острове Карсин, вместе обжигали готовые работы, и они становились бледнее, но тверже, и были красивы. Хватало тех, кто считал, что ее работы куда лучше моих стихов, хватало и тех, кто думал наоборот. Так что мы только смеялись над этим, и творческое соперничество лишь укрепляло нашу любовь. Она работала в школе, а я таскался с бандой недов. Когда мы влюбились друг в друга, она пригласила меня читать стихи в своем классе. И в конце концов сбежала ко мне. Мы быстро поняли, что если отбросить всю ложь и лицемерие, то ради того, чтобы не потерять работу, она была вынуждена вести себя в своем классе не менее деструктивно, чем я на ночных улицах. Школа была тюрьмой, где выпалывались все мысли, которые якобы разлагающе действуют на неокрепшие умы — и она бросила свою работу. Но мы поняли и то, что в моем насилии конструктивного не больше, чем в ее «творческой» работе в школе. Мы считали, что знаем суть друг друга, во всяком случае, в нашем творчестве. Наши родители, кстати, не признавали его вообще. Для них все это было бессмысленным набором слов и штрихов. Они только и мечтали, как каждый из нас вступит в брак — но, разумеется, не друг с другом! Музей Торона купил папку ее рисунков — семь были исключены как непристойные. А Королевское общество собиралось издать мою первую книгу при условии, что я уберу пять стихотворений, в которых «чрезмерно акцентируются некоторые прискорбные аспекты нашего общества, включая слабость правительства». Услышав о новом городе на материке, мы решили уехать туда. Мы рассчитывали покинуть город после полудня, потому что друг, работавший в правительственном офисе, и без того, как мог, придерживал ордер на мой арест, а я не рвался в каторжные рудники, тем более «на неопределенный период». Прискорбные аспекты общества готовились отыграться на мне за то, что я посмел их критиковать. Вот только к полудню она была...— ветер унес прочь еле слышное последнее слово.— И тогда я действительно обезумел. Но потом я пришел в себя, неся в себе голоса немых веков. Я понял, каких высот я мог бы достичь, потому что видел низшие точки их оснований. Я понял, как мелко все, что я писал до сих пор, понял, что все это недостойно называться поэзией. И все ее рисунки были так же мелки и поверхностны.