Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 70)
— Иногда я думаю, что за годы, проведенные среди лесных стражей, ты и сам выучился читать мысли.
— Я всего лишь научился тщательно наблюдать. И я наблюдал за тобой. Ну так ты скажешь мне или нет? — его голос был спокоен, но повелителен. Только благодаря этому голосу они получили тот небольшой успех в Совете.
Она встала, снова подошла к окну, зачем-то опять отдернула вышитые шторы. Ветер колыхнул ее голубое платье. Лет спокойно наблюдал за ее нервными перемещениями.
— Сомнение, Лет. Большое и серьезное.
— В чем ты сомневаешься, Петра?
— В тебе. В самой себе,— она протянула свои обнаженные руки в открытое окно, навстречу причудливым световым образам, живущим среди тьмы.— Сомневаюсь в этом острове, в этой империи, во всем, что окружает нас и за что мы отвечаем. И я сомневаюсь в нас, очень сильно сомневаюсь.
— Но откуда эти сомнения, Петра?
Она набрала воздуха в грудь, словно набираясь решимости перед чем-то, чего боялась:
— Лет, много дней назад, еще до объявления войны, я задумала план, который, как я надеялась, спасет Торомон. Я люблю Торомон — корабли, фермы, фабрики, леса... Но я всегда знала, как он слаб. Мой план должен был придать ему запас прочности, смягчить его экономические травмы, освободить от узды Совета. Но главная моя надежда была на тебя. Увезти тебя от матери и брата, а затем утвердить на троне. Я считала, что Торомону понадобится сильный король, умеющий четко выражать свои мысли. Я возлагала большие надежды на воспитание, которое ты получишь в лесу. Однако теперь я сомневаюсь в этом плане, как в моей его части, так и в твоей.
— Я не вполне...
Она наконец-то отвернулась от окна.
— Аристократия Торомона действительно не способна объединить страну. Она слишком стара, слишком устала и слишком связана с Советом, чтобы принять перемены, которые могут спасти нас. Но при этом она еще слишком сильна, чтобы умереть. Возможно, мне не следовало пытаться управлять страной как ни в чем не бывало. Может быть, имело смысл делать все по-другому. Может быть, правильный ответ был — убрать существующее правительство и допустить к власти новое, сильное, выросшее из того здорового, что еще осталось в Торомоне. Может быть, мне следовало стать одной из недов и разрушать ради разрушения. Во всей этой системе гораздо больше плохого, чем хорошего. Не исключено, что я пыталась сохранить живым то, чему лучше бы давно умереть. Лет, я очень сомневаюсь в своей правоте. И если я ошиблась, то моя ошибка была самой большой за эти пятьсот лет,— она снова села на кушетку и сплела на шее свои длинные пальцы. Она страшно устала, но из последних сил пыталась держать голову высоко.
— Это огромная ответственность, Петра,— сказал молодой король только для того, чтобы не длить молчание.
Она чуть наклонила голову, а когда снова подняла ее, он увидел предательский блеск в ее глазах.
— Лет, я так одинока,— тихо сказала она, и по ее щеке медленно скатилась слеза.
— Петра! — он наклонился к ней, и его голос стал настойчивым.— Петра!
— Да?
— Могла бы ты сделать что-то такое, чего никогда не делали в Торомоне?
— Не знаю,— отозвалась она.— Чего-то, чего никогда не делали в Торомоне... с тех пор, как я хотела чего-то подобного, прошло много времени. А чего именно хотите вы, Ваше Величество?
— Петра, я тоже чувствую себя одиноким.
— Так и должно быть. Эта работа для одиноких.
— Так и есть,— он кивнул.— Все, кого я хорошо знал — в лесу. А здесь у меня нет друзей, кроме тебя. Но когда я чувствую себя особенно плохо, я думаю о том, что сделал бы, если бы... И надеюсь, что однажды я это все же сделаю. Тогда становится немного лучше.
— Что же ты хочешь сделать? — улыбка чуть тронула ее губы.
— Это для всех по-разному,— начал он объяснять,— но...
— Расскажи мне.
Король снова наклонился к ней, как делал это мальчишкой, желая рассказать «страшный секрет». Она заметила, что руки его начали терять золотистый загар, привезенный из материкового леса.
— Давно, еще до того, как меня увезли на материк, я познакомился — не очень хорошо помню, каким образом — с мальчиком, сыном рыбака с побережья. Он рассказывал мне о море, о работе на лодках, о том, как ловят рыбу. Рассказывал, как солнце встает над морем, сверкает на воде ярким пламенем и окрашивает скалы в самые разные цвета. Я хотел бы работать на лодке, Петра. Но не так, чтобы меня возили с места на место, а правил судном кто-нибудь другой. Я хотел бы сам управлять и плыть, куда захочу, и чтобы волны перекатывались через меня, а я рассекал их.
Он ненадолго умолк, прикрыв голубые глаза. Его желтые волосы, добела выгоревшие под материковым солнцем, здесь, в городе, снова начали наливаться благородным оттенком темного золота.
— Я одинок, Петра,— снова заговорил он.— Как и ты. Когда я ощущаю это особенно сильно, я думаю: когда-нибудь я сяду в лодку, как тот мальчик, и направлю ее в море. И это помогает.
— Хорошо,— сказала она. В третий раз она направилась к окну и начала дергать занавески.— Встаньте рядом со мной, Ваше Величество.
Лет подошел и встал справа от нее, глядя поверх городских огней на величественную гладь полночного моря.
— Торомон за окном,— сказала она. Он кивнул:
— Да. И мы в его центре. Оба одинокие.
Аркор стоял в башне-лаборатории в западном крыле королевского дворца Торона. На конце металлической полосы над приемной платформой висел хрустальный шар пятнадцати футов в диаметре. Дюжина маленьких тетроновых приборов разного размера располагалась по периметру комнаты. Видеоэкраны были, как всегда, мертвы. На контрольной панели возле богато украшенного окна сорок девять ярко-красных кнопок застыли в положении «выключено». Аркор медленно прохаживался среди оборудования. Подойдя к балкону, он замер, глядя в ночь. Легкий ветерок прошелся по его длинным волосам, словно гребень.
Немного постояв так, он вернулся в комнату. На осветительные подвески, на платформу, на хрустальный шар падали длинные тени от оборудования для переделки, которое должно было превратить транспортерную ленту в проектор материи для использования в войне. Но оно так никогда и не было пущено в ход.
Он снова выглянул в город.
В норме телепатическое восприятие гиганта ограничивалось лишь несколькими сотнями футов. Но недавно он обнаружил, что этот круг может расширяться, иногда на час и больше, на много миль. Сейчас, стоя на балконе, он ощутил сверхчувственную пульсацию, которая предвещала такое расширение. Ближе, ближе... и неожиданно с города словно сдернули вуаль. Ему открылось что-то вроде матрицы из разумов, сталкивающихся, ссорящихся, однако каждый был сам по себе. «Я тоже одинок»,— подумал он, добавив свою долю в миллионное сложное эхо. Несколько других телепатов, живших в городе, а также стражи-нетелепаты казались вспышками в сети, сплетенной из более тусклых сознаний. Но попытка вступить с ними в контакт была сродни прикосновению через стекло: только образ, лишенный теплоты и текстуры. Я в изоляции, думал он, я один в дворцовой башне и в башне моего собственного восприятия, столь же одинок, как жестокий преступник-неандерталец на окраине города, как король и герцогиня рядом со мной, сознания кружатся и остаются одинокими, даже стоя рядом, как пьяный врач и убитая горем мать в миле отсюда.
Где-то в пространстве сидели мужчина и женщина — Йон и Альтер, но он сумел идентифицировать их лишь после легкого прикосновения — двое в маленькой комнате, плечом к плечу, едва не касаясь друг друга головами. Они читали поэму, написанную от руки на скомканной бумаге, часто останавливаясь, переспрашивая друг у друга, что означает та или иная строчка, или возвращаясь к предыдущей странице. Узоры, сплетавшиеся в их разумах, не были одинаковыми, но когда они пытались объяснить друг другу свои мысли или читали и перечитывали неровные строки, образы поэмы вздымались в их мыслях пляшущим пламенем, соединяясь в общий опыт, рождая сознание единства — и люди не чувствовали одиночества. Иллюзия? — подумал Аркор. Но нет — то хрупкие, то гибкие, склоняющиеся и дрожащие огоньки все время плясали рядом. Аркор улыбнулся, когда двое ниже склонились над мятыми листками. Йон держал бумагу, пока Альтер пробегала глазами последнюю строфу:
Глава 6
— Прекрасно,— сказала Альтер,— теперь твоя очередь учить меня.
Она открыла ящичек, где хранились ее маленькие сокровища.
— Это не бог весть что, но другого у меня нет. Что мне делать? Йон глянул на зеленый лоскут, на котором лежали несколько булавок, брошек и ожерелий.
— Прежде всего — как можно меньше,— он усмехнулся.— У каждого государства имеются свои формальные и неформальные символы. Торомон — империя, вся жизнь которой связана с морем. Значит, твои украшения для официального торжества должны иметь образ или материал, взятый из океана. Для менее официального случая можно обратиться к растительным мотивам. Но поскольку это высокий прием, смею думать, что ожерелье из раковин, которое ты носишь почти всегда, очень даже годится. К нему добавь жемчужные серьги и перламутровую пряжку. Вот и все, этого хватит.