Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 69)
Мать Ренны смотрела, как закрылась дверь ее гостиной за полицейским офицером, и думала: сейчас глаза мои лопнут и я, наверное, завизжу. Может быть, треснет штукатурка и обрушатся стены... Она ждала. Ничего не случалось, только дышать было все труднее и труднее. Перед глазами почему-то стоял один и тот же образ: монетка, переворачиваясь и сверкая, уходит в глубь темной воды...
Она подошла к видеофону и набрала номер доктора Венталя. Он был единственным врачом в доме. Когда раздался пронзительный гудок, она подумала: «Зачем я звоню доктору? Какого черта я ему звоню?»
— Да? — на экране проявилось лицо врача.
Что-то в ней разорвалось, и она закричала:
— Доктор Венталь, ради всего святого, помогите мне... Моя дочь Ренна умерла, ее... Ох, она умерла...— обрывки фраз с трудом сползали с ее языка. Что-то жгло ее губы, щеки, глаза.
— Вы, кажется, живете на втором этаже?
— Да... я, да...
Она задумалась, как сейчас выглядит ее лицо, но доктор уже сказал, нахмурившись:
— Я сейчас спущусь,— и отключился.
Время шло. Время всегда проходит, подумала она. А куда иду я в этом прошедшем времени? Тут раздался стук в дверь. С истерическим спокойствием она открыла. Вошел доктор.
— Я извиняюсь,— выговорила она,— я очень извиняюсь. Я не хотела беспокоить вас, доктор. Я знаю, что вы ничем не можете помочь мне. Я право, не понимаю, зачем вообще вынудила вас спуститься...
— Не трудитесь извиняться,— сказал Венталь.— Я вполне понимаю вас.
— Сейчас здесь был полицейский. Он все сказал мне. Они не могли идентифицировать ее по рисунку сетчатки, потому что ее глаза были полностью...
— Не дать ли вам успокоительного?
— Нет. Я не хочу его. Я не собиралась вызывать вас сюда... я...— наконец, отчаяние словно отпустило ее на миг только для того, чтобы дать возможность сформулировать: — Ох, доктор Венталь, я просто хотела поговорить с кем-нибудь и первым делом подумала о враче, не знаю уж, почему. Но я просто хотела поговорить,
— Но, может быть, вы все-таки хотите успокоительного?
— Ох, нет,— снова отказалась она.— Вот что, я налью нам обоим выпить.
— Ну...— он замялся.— Ну ладно.
Она извлекла из серванта стаканчики и зеленую бутыль. Все ее движения были замедленными, словно она находилась в воде. Пройдя в маленькую кухню, она нажала педаль откидного стола и поставила бутылку и стаканчики на его поверхность, имитирующую голубой камень.
— Позвольте,— сказал доктор, предлагая ей стул. Она села, он обошел стол, открыл бутылку и налил. Когда она выпила свой стакан, доктор уселся сам, выпил свою порцию одним глотком и налил снова с такой самоуверенностью, какой от него было трудно ожидать. Она посмотрела на зеленую жидкость, дрожащую в стакане, и сказала:
— Доктор Венталь, я чувствую себя такой одинокой. Мне хочется куда-то бежать или куда-нибудь заползти, хочется, чтобы мне сказали, что делать. Когда умерли мои родители, я не испытывала ничего подобного...
— Говорят, что смерть ребенка...— начал доктор и закончил кивком. Похоже, он пил уже третью порцию.
— Я так любила ее и, видимо, избаловала. Я доставала ей приглашения на вечера, покупала наряды... очень много нарядов,— внутри нее словно рухнула плотина, и слезы снова хлынули у нее из глаз, но она, балансируя на грани срыва, продолжала: — Все родители живут ради своих детей, доктор. Так и должно быть, верно? — ее пальцы непроизвольно зарылись в волосы, и шарф, который она всегда носила, оказался у нее в руках. Зеленый шелк с тонкими алыми и синими разводами показался ей таким живым в сравнении с сухой сероватой кожей, обтянувшей ее кисти.
Она взглянула на доктора. Он наливал себе еще и виновато улыбался:
— Я, кажется, опустошаю ваши запасы. Простите меня.
— О, все в порядке,— ответила она как во сне.— Я почти никогда не пью спиртного, так что продолжайте, пожалуйста.
— Спасибо.
— Мне все чудится, что я должна что-то кому-то дать, что-то для кого-то сделать, и тогда только поверю, что я сама...— она надолго замолчала и наконец еле слышно выговорила: — ...что я сама жива,— она подвигала стакан взад-вперед по столу, пытаясь поймать луч света. Когда ей это удалось, свет, прошедший сквозь зеленую жидкость, красивым бликом лег на голубой псевдокамень.— Только тогда я смогу поверить, что я жива,— повторила она чуть громче.
— Я ждал, что вы скажете — «смогу поверить, что она жива»,— произнес доктор. Она замотала головой:
— Нет, ни в коем случае. Я знаю, что хотела сказать,— она вскинула на него глаза.— Думаю, мне все-таки стоит принять ваше успокоительное. На самом деле мне совсем не хочется выпивки.
— Прекрасно.
— Я сейчас приду в себя. Спасибо, что вы пришли — я на миг почувствовала, что не одна. Но ведь я... ничего не могу сделать.
— В отношении вашей дочери — ничего не можете.
— Это я и имела в виду,— она встала.— Сейчас я приму ваше лекарство и прилягу.
Доктор кивнул и кое-как встал, держась за край стола.
— Что с вами, доктор? — обеспокоилась она.
— Видимо, я излишне налег на ваши запасы,— он снова улыбнулся, выпрямился и нетвердым шагом отошел от стола. В гостиной он долго рылся в чемоданчике, пока не нашел бутылочку из янтарного стекла.
— Я вам оставлю... две,— вытряхивая таблетки из бутылочки, он покачнулся и уронил их на полу своего пиджака.— Сначала примите одну, а потом, если понадобится, другую,— он стряхнул таблетки с пиджака на кусочек марли и протянул ей.
Она проводила его до порога и открыла перед ним дверь. Он шагнул в коридор, держась за косяк. Она нахмурилась, но постаралась обратить все в шутку.
— Не говорите своей жене, сколько времени вы пробыли здесь. Вы, наверное, не хотите, чтобы она знала.
Она увидела, как напряглись его плечи под пиджаком цвета дубовой коры. Он медленно повернулся.
— Я, пожалуй, должен поставить вас в известность, что дал вам это успокоительное незаконно. Что же касается моей жены, то она ничего не узнает, потому что больше не живет со мной,— она удивленно взглянула на него.— Неделю назад меня обвинили в преступной небрежности: мол, кто-то умер, получив не те лекарства. Моя жена узнала и ушла от меня. Так что мне теперь не приходится что-то скрывать от нее.
Он снова повернулся и неверными шагами пошел по коридору, а она смущенно вернулась в свою пустую квартиру.
Король смотрел на свою кузину, которая стояла у окна и задумчиво трогала дымчатый камень на серебряной цепочке, висевший на ее шее. Петра задернула шторы, отгораживаясь от городских огней, и повернулась к нему. Рыжие волосы, схваченные двойным золотым гребнем, выполненным в виде клешней краба, каскадом падали на ее плечи.
— В чем дело, Петра?
— Что вы имеете в виду, Ваше Величество?
— Прошу тебя, Петра,— умоляюще произнес он,— не надо официальности. Будь просто моей кузиной, как раньше, когда ты рассказывала мне разные истории.
Герцогиня улыбнулась.
— Лет, я избегаю рассказывать истории.
— Тогда скажи мне правду. Что тебя тревожит?
— Я говорила тебе о так называемом враге,— сказала она, присаживаясь на кушетку.— Ты был на заседании Совета. Должна сказать, что ты замечательно поработал. Ты спорил с министрами спокойно, а я в конце концов начала бы попросту орать на них.
— Только потому, что ты сидишь рядом со мной, как мой советник. Петра, я хочу, чтобы они позволили тебе говорить на официальных заседаниях. Я спорил спокойно, чтобы ты заблаговременно перешла на мою сторону. Я видел, что ты жаждешь выступить. Наверное, поэтому у тебя так натянуты нервы.
— Насчет нервов ты прав,— невесело рассмеялась она.— Но ты и в самом деле очень хорошо говорил в Совете. Ты весьма красноречивый мальчик.
— Вот именно, я мальчик — мне всего семнадцать, и я этого не забываю. И Совет тоже. Иногда я прямо-таки слышу твои мысли: «Если бы только этикет позволял мне сказать то же самое...» — он вздохнул.— Но это лишь одна половина. Как насчет второй?
Петра замялась на несколько мгновений.