Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 192)
Он поднял голову и всмотрелся в лица, почти невидимые во мраке ночи. Лишь мерцание звезд отражалось в глазах, отчего они казались серыми; глаза эти, похоже, следили за каждым его шагом. Римкин порылся в ранце, ища фонарь. О, как много времени прошло, пока наконец он нашел его, раза два вовсе забывая, что именно он ищет. Он покрутил колесико решетки рассеивания, и тонкий лазерный луч превратился в луч обыкновенного света.
Римкин пробежался им по камням. Теперь они казались серыми; возможно, днем камни просто-напросто отражали цвет самой пустыни и оттого представлялись пурпурными. Нет-нет, это фонарь слабоват. Утопая ступнями в песке, он направился в сторону возвышающегося фундамента. И уже карабкаясь наверх, он еще раз ощутил своим полуголым телом, какой все-таки жесткий этот скафандр. Подогрев работал нормально, но странные ощущения возникали, когда он прикасался голым телом к пластиковой, а местами металлической внутренней поверхности. Ему вдруг остро захотелось сбросить скафандр, прикоснуться ладонью к камню; он тут же испугался своего желания: по ночам температура на Марсе около сотни ниже нуля.
Римкин все стоял на краю фундамента и светил в сторону упавшей статуи. Потом, волоча ноги по засыпанным песком блокам, подошел вплотную. Отколотый фрагмент лица был похож на блюдце. Половинка глаза потрескалась. Римкин присел на корточки перед большим осколком и склонился над раздробленным оком. Он поднял фонарь, снова сдвинул решетку рассеивания и направил яркий узкий луч на сломанный кружок глаза; там что-то замерцало, и вот перед ним, сменяя друг друга, замелькали картины. Образы ушедших столетий, как слезы, потекли из поврежденного глаза.
На планетах с разреженной атмосферой светает быстро. Утро за спиной Римкина быстро вскарабкалось по дюнам и положило сверкающие руки ему на плечи. И тут же в скафандре тихо заворчал специальный механизм, сообщая его телу едва ощутимую дрожь — скафандр уже готовился к тому, что минут через двадцать температура подскочит сразу на пару сотен градусов.
— Римкин!
Кто это дышит ему в ухо?
— Римкин, ты где?
До него вдруг дошло, что вот уже несколько минут он слышит этот голос. Но когда в ушах жужжит механизм охлаждения, разве можно определить, чей это голос и голос ли это вообще?
— Римки, вот ты где! Что ты тут делаешь? Ты давно здесь?
Он резко повернулся — и упал.
— Римкин!
Почти девять часов он не менял позы, и вот теперь судорога свела его мускулы. Превозмогая боль, горячим туманом застилающую глаза, он увидел, как в пылающем облаке пыли к нему движется прыжками зажаренная со всех сторон картофелина.
Он хотел что-то крикнуть в ответ, но задохнулся, и из гортани вырвалось лишь несколько бессвязных слов, больше похожих на всхлипы:
— Зачем... кто... кто это...
— Это я, Эвелин!
«Эвелин,— подумал он.— Кто такая Эвелин?»
— Какая?..
Наконец она доковыляла до него.
— Эвелин Ходжес, какая еще по-твоему? Ты что, ранен? Со скафандром все в порядке? Так я и знала, надо было заставить Мака идти со мной. Сейчас около десяти Фаренгейта. А минут через пятнадцать будет не меньше девяноста. Оттащить тебя к кораблю у меня сил не хватит.
— Нет-нет,— Римкин потряс головой.— Все в порядке. Скафандр. Я просто...
— Ну-ну, рассказывай!
Боль была невероятная, но ему все-таки удалось овладеть собой.
— Я просто отсидел... Я долго сидел без движения. Я просто... просто забылся.
— Что, по-твоему, значит долго? — голос ее звучал требовательно.
— Кажется, всю ночь.
Руки уже немного отошли. Он подтянулся и прислонился спиной к камню.
Ходжес наклонилась, подобрала фонарь — единственное ловкое движение, которое она могла проделать в своем спецскафандре — и повертела его в руках.
— Ты что, кино тут смотрел?
— Д-да... да...— кивнул он.
— Твое счастье, что я пошла искать тебя!
Она подошла ближе и, проделав несколько сложных движений, уселась рядом.
— В полшестого я обычно уже не сплю. Ну вот, лежу и думаю: а хорошо бы поболтать с кем-нибудь о том о сем. Знаешь, там, на базе, все эти с нашивками и медными бляхами, глупыми разговорами... Мне всегда было там как-то не по себе, будто сверху за тобой кто-то постоянно наблюдает. Ну я спустилась в холл, гляжу — у тебя под дверью светится, ну, думаю, ты уже встал. Заглянула в комнату — дверь-то открыта — а постель пустая. Ага, думаю, ты в библиотеке; а тут вижу, дверь к шлюзам нараспашку, твоего скафандра нет. Что оставалось делать? Только сбегать посмотреть, чем ты там занимаешься снаружи. Ты что, сидел здесь всю ночь?
— Да.
— Послушай, Римки,— помолчав, заговорила Ходжес,— мы все тут белые вороны. Для меня ничего странного, что у тебя такие отношения с остальными. Просто ты еще не притерся, вот и топорщишься. Я о тебе тут немного думала и, кажется, поняла, чем ты был так вчера... озабочен, что ли. Вот послушай, а потом скажешь, права ли я.
Она повозилась чуть-чуть, устраиваясь поудобнее внутри скафандра.
— Помнишь, я вчера говорила, что, мол, марсиане по развитию цивилизации достигли уровня древних греков у нас на Земле? А потом мы вдруг обнаружили эти голограммные записи. Выходит, их технологии — или, скажем, одна из отраслей — сравнимы с нашими в середине двадцатого века. А может быть, и выше. Мы-то ведь до сих пор еще не научились записывать информацию таким образом, да чтобы она вдобавок оживала под лучом лазера. А если это так, значит, тут могут быть и памятники письменности, и немало, не обязательно книги, но что-нибудь в этом роде, по крайней мере, какие-нибудь надписи на камнях. Но тут и царапины не видно, ничего похожего на буквы: ни тебе даты закладки здания, ни имени правителя над дверным проемом. Да черт побери, на каждом камне наших пирамид есть клеймо каменщика! Ты у нас лингвист, Римки, самое главное для тебя здесь — найти хоть какой-нибудь намек на существование марсианского языка! Но мы не нашли ничего подобного — это с одной стороны, а с другой — запись
По ее молчанию он догадался, что она ждет от него какой-то реакции. Да-да, правда наконец вышла наружу. Он должен испытывать огромное облегчение. Но как она узнает об этом? Может быть, услышит в наушниках, как он перевел дыхание? Он снова попытался вспомнить, кто находится перед ним. Но что все-таки произошло, что изменилось? Нет-нет, нужно опять представить себе семьсот пятьдесят с лишним реакций со всеми этими ферментами, с которыми что-то там происходит...
— А знаете,— продолжала она («Ходжес... Ах да, верно, это женщина, и зовут ее Ходжес»),— уж если кто действительно бесполезен в этой экспедиции, так это я. Знаете, в чем мой главный талант? Я способна завести дружбу с кем угодно, хоть с эскимосами среди торосов, хоть с кроликами в джунглях. В горах Кавказа живут людоеды, которые однажды пожелали сделать меня своей царицей.— Она засмеялась, и в смехе ее зазвучали металлические нотки.— Я серьезно, они действительно этого хотели. Но мне совершенно наплевать, придется ли еще когда-нибудь в жизни понюхать тухлого масла, сбитого из молока яка. Знаешь, Римки, зачем меня сюда взяли? На тот лишь случай, если мы случайно наткнемся здесь на племя
Римкин не отвечал. «Живые марсиане...— думал он.— Если б я был живым марсианином, разве нужно было бы мне беспокоиться об этих проклятых семистах пятидесяти с лишним ферментах, благодаря которым я все еще живу. Ну конечно, они совсем другие, они совсем не похожи на нас, да, это существа высокоорганизованные, более тонкие и чувствительные, ведь им приходится жить в условиях куда более широкого разброса температур, чем нам. А может и я — марсианин? Может, я — один из тех странных созданий, которых я видел в луче своего фонаря, как они ходили там, по своим странным улицам, где стены домов были ярче гранатовых зерен, как ездили они верхом на своих странных животных и приветствовали друг друга непонятными жестами. Но эта вот женщина, она-то кто такая?»