Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 191)

— Ну хорошо.

Они пошли обратно по отшлифованному камню фундамента. Песок, тонкий, как пыль, оседал на белой обуви и был похож на высохшую кровь.

II

Кают-компания скиммера была как бы передвижной академией наук в миниатюре. Целитексовые стены, отделанные под унылый орех. Над прикрепленными к полу столами полки с микрофильмами. Даже настоящий камин над тепловой батареей. И весь интерьер с балюстрадой по периметру и библиотечными кабинетами (и, конечно, с бюстом президента Межпланетного Университета Ричарда Нельсона на пьедестале, на повороте лестничного марша) являл собой как бы шутку его автора, доктора Эдварда Джонса — дизайнеры народ ироничный. Но вообще говоря, университетские по достоинству оценили этот экстравагантный интерьер лишь после того, как они все вместе провели две недели в совершенно невозможной тесноте помещений военной базы Беллона.

Мак уселся на койку и закатал рукава шерстяной рубашки; глядя на эти ручищи, почему-то думалось, что они только тем и занимались всю жизнь, что крутили баранку какого-нибудь гигантского грузовика. Однажды он возглавлял экспедицию, проводившую раскопки на территории Югославии — это та самая экспедиция, которая откопала останки Гевгелийского человека. А телосложение Мака, надо сказать, было таким, что, глядя на него, трудно было отделаться от мысли о каком-нибудь валуне ледникового периода (хорошо еще, лоб прятался под пышным чубом цвета пустыни Сахары). Так вот, после этого случая на факультете антропологии все, кому не лень, упражнялись в остроумных высказываниях вроде; «Во-о-н идет доктор Мак Аргус, гевгелийский человек».

Мак вынул из кармана трубку.

— Вообще, кто может растолковать мне, что такое голограмма? Я, конечно, и сам видел: трехмерное изображение, и все такое. Но как оно получается? И каким образом древние марсиане научились хранить все эти картинки, которые вдобавок еще и оживают под лучом лазера?

Линь Вон Смит сунул сжатые кулаки в бездонные карманы вельветовой куртки. Они стояли у огромного иллюминатора и поверх папоротников, растущих между его рамами, глядели на покрытый слоем пыли Большой хребет, на темные колонны — двенадцать стоят, семь развалились — вот и все, что осталось от невероятной, потрясающей культуры, жизнь которой они только что наблюдали в отполированных глазах статуй, молча уставившихся в даль пустыни.

Отбросив за спину косичку, Джимми склонилась над перилами.

Линь Вон Смит отвернулся от окна.

— Все дело в способах накопления информации, Мак.

Он уселся на ручку кресла, сцепил длинные пальцы рук и наклонил голову; прямые черные пряди упали ему на лицо.

— Выходит, в глазах своих статуй эти марсиане накопили до черта информации,— отозвалась Ходжес, при помощи костылей прыжками спускаясь с лестницы.

Эта довольно крупная женщина, размерами почти с Мака (и столь же мягкая по характеру, сколь Мак мог бывать резким), в своей области, антропологии, знала все, даже больше, чем все. Ей были известны такие факты культурной, так сказать, жизни других народов, что когда она начинала об этом рассказывать, просто дух захватывало. В натуре ее уживалась какая-то полная упрямства энергия, исполненный энтузиазма идеализм и очень легкая ранимость (она была калекой с детства). И этот набор трудносочетающихся качеств она, едва передвигаясь на костылях, умудрилась протащить по всему свету, изучая самые странные и загадочные культуры Восточной Африки, Анатолии, Северной Камбоджи и постоянно где-нибудь выступая с подробными сообщениями и докладами о невероятнейших верованиях и нравах других народов, их обычаях и связях между ними. Скафандр ее был чудом искусства протезирования, он позволял ей передвигаться по Марсу так же легко, как и всем остальным. Однако, сняв его, она была совсем беспомощной без своих алюминиевых костылей.

Сидя напротив Линя за карточным столиком в углу, Римкин смотрел, как она ковыляет по ступенькам вниз. Ну конечно, она уверена в своем психологическом преимуществе перед всеми остальными.

— Действительно, Линь. Расскажите-ка нам про голограммы.— Подняв костыль, она ткнула им в сторону китайца, при этом едва не опрокинув уважаемого Нельсона.

— Все дело в способах накопления информации,— повторил Смит.— В основе своей это обычная фотография, сделанная без помощи линз, но с использованием абсолютно параллельных лучей света — ну как, например, в луче лазера. Рассеивание возникает только при отражении от неправильных поверхностей воспроизводимого объекта. В результате мы получаем просто набор серых или, если изображение цветное, грязноватого цвета пятен. Но стоит осветить его параллельными лучами лазера, мы получим трехмерное изображение объекта, как бы висящего над плоскостью пластинки...

— ...Вокруг которого можно прогуляться,— вставил Мак.

— Нет, только на сто восемьдесят градусов,— поправил Смит.— Но по сути, это принципиально иной способ хранения информации. И гораздо более эффективный, чем фотография.

Глядя на доску, Джонс пробормотал вполголоса:

— Твой ход, Римки.

— Ага,— спохватился Римкин, взял с поля шашку, склонился над доской, разбитой на черно-белые квадраты, и задумался. Да, отдельные порции информации. Он попытался собрать ситуацию на доске в единое целое, но она распадалась на отдельные позиции, которые расползались по углам.

— Вот так.— Он со стуком поставил шашку.

Джонс нахмурился.

— Ты уверен? Может, переходишь?

— Нет, не буду.

— Смотри, ты ведь имеешь право,— еще раз любезно предложил Джонс.— Это ж не шахматы. По правилам ты можешь взять ход назад, если...

— Да знаю я,— громко сказал Римкин.— Успокойся, я прекрасно это знаю! Я хочу пойти,— он поднял голову, огляделся и вдруг увидел, что все на него смотрят,— я хочу пойти,— упрямо повторил он,— именно так! — Он еще раз стукнул шашкой по доске, да так громко, что все переглянулись.

— Ну хорошо,— не стал спорить Джонс и двинул свою шашку.— Вилка.

Но Римкин уже не видел его маленького, формой напоминающего сердце, нигерийского лица. Он глядел на остальных и размышлял: «Как узнать, кто из них кто? Все на одно лицо. Комната круглая, головы круглые и посажены на крохотные круглые туловища». Он закрыл глаза. «Если они сейчас заговорят, я не смогу отличить один голос от другого. Как же это сделать? Как?»

«А если открыть глаза?»

— Твой ход, Римкин,— сказал Джонс.— Я съел у тебя две шашки.

Римкин открыл глаза и уставился на черно-белую доску.

— Ох,— вздохнул он, подавляя смешок,— да-да-да, верно. Глупый ход, ты совершенно прав.

III

«Ужасно глупый ход».

Сомкнув веки и раскрыв рот, он лежал на койке и, ломая голову, пытался придумать ход получше. Вот уже две ночи подряд его мучает бессонница. Да, в такое время... а который час, интересно... может, прошло всего несколько минут... нет-нет, он лежит уже целый час...

Он сел.

Подвинул поближе машинку для чтения, закрепленную над койкой с помощью шарниров, и перемотал трактат к концу. Он все перечитывал его с тех пор, как их скиммер покинул Беллону; Wovon man nicht sprechen kann... Он оттолкнул машинку и сунул руку под майку. До утра скиммер никуда отсюда не уедет. На Беллону они вернутся скорей всего лишь к вечеру — докладывать об открытии Начальству, Которое Несло Ответственность За Подобные Вещи. Интеллектуалы, особенно с факультета антропологии, привыкли дорожить своей краткой свободой. Завтра они еще раз обследуют находку: как следует осмотрят, кое-что прикинут, сделают кое-какие замеры...

Босиком Римкин спустился по лестнице в холл. Нет, прошло все же лишь несколько минут: под каждой из трех дверей горела полоска света — аппараты для чтения у всех работали. Где тут чья дверь? Нет, он знал, конечно, но порой ему казалось, что он совсем не помнит и не вспомнит больше никогда.

Он спустился к шлюзам, прямо на нижнее белье надел скафандр. Без верхней одежды кольца на локтях и коленях ощущались непривычно. Он шагнул в шлюз.

Небо снаружи было усеяно крохотными бриллиантами звезд. Огромные лужи чернил, казалось, плескались в песчаных впадинах. И холод, немыслимый холод. Еле слышно жужжал крохотный моторчик, гоняющий силикон меж двойным лицевым стеклом, чтоб его не прихватило морозом. Он сделал шаг. Еще один. Пустыня невозмутимо всасывала его ноги.

Его товарищи... Он не то чтобы не любил их, нет. В их присутствии он просто ощущал себя бесконечно чужим, ненужным и лишним. А вот эти дюны, эти тени, да, они понимают его. Он медленно шагал вперед, не отрывая глаз от неба. Одна звездочка казалась ярче других и... двигалась. Если стоять на месте и не шевелиться, это отчетливо видно. Ну да, это Фобос. Или Деймос. Он знал, что это — одна из крохотных марсианских лун. Но хоть убей, он никак не мог вспомнить, какая именно; просто Страх ли бежал по усыпанному драгоценностями ночному марсианскому небу, или сам Ужас⁸.

Он подошел к развалинам.

Он попытался отбросить тревожное чувство, роящееся где-то на периферии сознания. Да-да, человеческий организм вырабатывает более семисот пятидесяти жизненно важных ферментов. Если хоть один из этих ферментов разрушится, человек немедленно погибнет. Чтобы остановить этот страх, свободно и беспрепятственно заполняющий все клеточки его разума, он попытался сосредоточиться на одной из семисот пятидесяти с лишним сложных ферментных реакций своего организма, которые, похоже, скоро вовсе прекратятся все разом. Наконец он устал, и предмет его беспокойства затерялся где-то в песчаных барханах. Но страх все так же свободно парил над ним, столь же осязаемый, сколь осязаемы были и эти колонны, и лепной архитрав.