Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 193)

— А где Джимми? — вдруг спросил он.

Ходжес что-то пробормотала, но, видимо, передумала отвечать, принявшись вместо этого исполнять серию сложных движений в качестве прелюдии к процессу вставания.

— Ты можешь идти сам, Римкин? Пора возвращаться. На скиммер.

— Скиммер?.. Ах да. Конечно. Пора возвращаться на скиммер, это верно.

Ныло все его тело. Казалось, живого места не было. Не переставая думать о том, почему ему так больно, он все-таки ухитрился подняться.

«Может, затухает одна из реакций, одна из этих семисот реакций затухает, и я скоро... скоро...»

— Поторопимся,— сказала Ходжес.— Если ты и вправду провел здесь всю ночь, воздуха у тебя осталось не больше трети запаса. Ты дышишь уже не воздухом, а какой-то дрянью, будто тебя заперли в старой прачечной.

Римкин медленно поплелся по каменным плитам. Ходжес, задержавшись на минуту, наклонилась над треснувшим ликом статуи и направила на поврежденный глаз ее луч фонарика, забытого Римкиным. Не отрываясь, она все смотрела и смотрела, в то время как Римкин успел уже подойти к краю фундамента. И пока он шел, в наушниках его дважды звучало озадаченное:

— М-м-м-м-да...

Наконец она догнала его и стала спускаться вслед; лицо ее за стеклом шлема хмурилось, и странные тени пробегали по нему.

IV

Процедура укладывания Римкина в постель закончилась тем, что они перебудили весь народ. Доктор Джонс принес снотворное, и Римкин тут же вступил с ним в долгую дискуссию о том, какой урон его организму может нанести лекарство и как оно может сказаться на химических процессах ферментной системы. Остальные молча стояли и слушали с серьезными лицами до тех пор, пока Римкин вдруг не расплакался. Наконец он поддался уговорам и позволил Джимми сделать себе укол. И пока хорошенькая микронезийка, прекрасный, кстати, психоаналитик, сидела рядом и гладила его по голове, он уснул.

У Мака в свое время был доступ к складу «Предметов Первой Необходимости, Способствующих Исполнению Ваших Специфических Функций»; с тех пор у него осталась заначка: приличный кусок вестфальской ветчины и целый галлон прекрасной сливовицы. Когда все утряслось, он заявил, что без ломтя первой и, как минимум, стопки второй завтрак для него потеряет всякий смысл. Он также жаждал поделиться своими сокровищами и с остальными. Обряд приготовления пищи проходил под его мудрым духовным руководством. Обезвоженные яйца он разбивал с таким блеском, что все только диву давались. Устроившись в небольшом закутке под лестницей, он, как истинный жрец кулинарного искусства, воскурял благовония и бряцал ритуальными предметами.

По ступенькам спустился Смит.

Словно кимвал, зазвенела крышка о край сковородки. Мак проворчал:

— Линь, мне и в голову не могло прийти, что с ним это так серьезно.

Джонс сложил игральную доску, ссыпал шашки и щелкнул замком.

— Думаю, остальным тоже.

Он принялся трясти коробку. Белые шашки были сделаны из менее плотного материала, поэтому, если подольше потрясти, они всегда оказывались наверху.

— Думаешь, это все из-за здешних условий?

Доктор Джонс уже давно заметил, что на Марсе, в условиях меньшей тяжести, шашки расслаиваются гораздо дольше, чем дома.

— Вряд ли,— Мак вынырнул из-под лестницы с полной тарелкой яичницы с ветчиной. Густой пар, поднимаясь над ней, смешивался с табачным дымом.— Скорей всего, это началось с ним давно, а может, вообще с самого рождения. Если, конечно, верить последователям школы Фрейда.

Он наклонился над грузной мисс Ходжес и поставил тарелку на стол. Заглянул ей в лицо и сразу посерьезнел.

— Вы чем-то необычно озабочены, мэм.

Ходжес, опершись на свои алюминиевые костыли, всем тело развернулась в сторону стоявшего на нижней ступеньке Смита.

— Послушайте, Линь, что будет, если расколоть или, еще как-то, разломать голограмму пополам?

— Наверное, изображение тоже разделится пополам,— сказала Джимми. Она сидела на верхней ступеньке, а из-за ее плеча высовывалась голова Ричарда Нельсона.

— Если я сяду за стол первый,— сказал Мак, ныряя под лестницу за кофейником,— завтрак тоже разделится пополам, причем большая половина будет моя.

Смит, Джонс и Джимми уселись за стол. Мак поставил кофейник (югославский, конечно, с того же самого склада) на керамическую подставку, втиснулся между ними и подцепил сразу четыре тоста.

— Вот и нет,— Линь передал тарелку с яичницей Ходжес.— И это станет понятно, если ты узнаешь принцип действия голограммы как способа накопления информации. На каждой половинке сломанной голограммы остается полное, трехмерное изображение объекта. Только уже не совсем резкое, как бы затуманенное.

Он взял кусок ветчины, сунул его между подрумяненными ломтиками хлеба.

— Сломаете половинку еще раз, изображение снова останется полным, только еще более нерезким. Представьте, вот перед вами фотография предмета, а рядом голограмма того же предмета. И там, и здесь каждая точка светочувствительной эмульсии дает нам информацию об этом предмете. Но каждая точка на листе фотографии соотносится лишь с определенной точкой на поверхности данного предмета, обращенной к объективу. А информационные точки в голограмме дают представление обо всем предмете, дают нам его полный трехмерный образ. Разница, как видите, колоссальная. Теоретически даже квадратный миллиметр пластинки, стоит отколоть его, должен выдать нам информацию о целом предмете.

— Что значит это ваше «теоретически»,— спросил Мак между двумя затяжками,— если это, конечно, не риторическая фигура?

— Нет, конечно,— отозвался Линь.— Существует эффект ослабления. Из всего того, о чем я говорил, может показаться, что информацию накапливают главным образом фотографическими способами, то есть способами фотографического характера: письмо, печать, перфокарта...

— Ну да, но все это носит линейный характер,—вставил Джонс.

— Аналогия с фотографией здесь в том, что каждому отрезку информации соответствует один вполне определенный кусочек события...

— Фотографию ведь тоже можно закодировать в виде строк, ну как телевизионное изображение,— подхватила Джимми, торопливо проглатывая бутерброд с яйцом.— То есть описать, используя линейные термины.

— Совершенно верно,— кивнул головой Линь.

— Эффект ослабления...— вопросительно посмотрела Ходжес.

— Ах да... Это просто-напросто вот что: если у вас относительно малое число адресатов — так в кибернетике называют место, куда вы посылаете ваши данные,— объяснил он, заметив непонимающий взгляд Джимми,— тогда лучше пользоваться информацией, накопленной по фотографическому, то есть линейному принципу. Потому что иначе пришлось бы использовать слишком много мельчайших порций информации, чтобы изображение стало достаточно ясным, чтобы не вышло...

— ...Чего-нибудь вроде грозной тени, привидения, призрака, этакой неясной оболочки, наполненной неизвестно чем, не настолько воплощенным, чтобы содержать в себе что-либо определенное.

Все так и уставились на Ходжес.

— О чем это вы, Эвелин?

— Не о чем, а о ком. О Римкине, конечно.— Она отвела стакан с бренди, давая понять, что ей достаточно.— Бедный безумец Римки.

— Никакой он не безумец,— горячо возразил Джонс,— а нервное расстройство у него, скорей всего, из-за нас, и это говорит не в нашу пользу. А он — просто замечательный, отличный парень! Вот вчера вечером: разделался со мной в два счета, партия была просто блеск! Я вот только боюсь, если с ним такое будет повторяться, как бы это не стало профессиональной болезнью.

— Ты прав, Джонси,— она горько улыбнулась и отхлебнула из стакана.— Именно это я и называю безумием.

— Послушайте, Эвелин, ведь вы первая начали весь этот разговор про разломанные голограммы,— сказал Линь.— А зачем?

Стакан, внезапно озаренный светом утренней пустыни, превратился в ее пальцах в драгоценный камень.

— Помните статую, которая упала с фриза? Голова у нее раскололась, и трещина прошла как раз посередине глаза. Сегодня утром я нашла Римкина там, возле нее, он просидел над ней с фонариком всю ночь, разглядывал картинки в треснувшем глазу.— Она поставила потухший стакан на стол.

После недолгого молчания доктор Смит спросил:

— А сами вы посмотрели, что он там мог увидеть?

Эвелин Ходжес кивнула.

— Ну и?.. — сменил его Мак.

— Вы были правы, Линь. Изображения сохранились в целости. Но они были подернуты дымкой, менее резкими. И похоже, что-то случилось с синхронностью. Вот и все.

Мак сгорбился, с отвращением хрюкнул и принялся выколачивать трубку о тарелку, полную корок хлеба с остатками масла.

— Давайте-ка еще разок сползаем туда... посмотрим, измерения закончим, и все такое...—Он попытался сунуть трубку в карман. Она тут же упала на пол.— Если он проторчал там всю ночь, значит, будет спать до вечера.

V

Но все получилось совсем не так.

Минут через двадцать после того, как они ушли, Римкин, с трудом преодолевая действие лекарства, очнулся.

Он никак не мог понять, где находится. И уж конечно, где ему нужно быть. Голова трещала так, что, казалось, откололся ее кусок. Боль пронизывала все тело. Он сполз с постели и стал глядеть на стол, пытаясь сконцентрировать внимание. Вокруг всех предметов сиял ореол, как бывало в старых цветных фильмах, когда применяли эффект наложения.

Джимми сидела на нижней ступеньке и читала. Она осталась (правда, без особой охоты) подежурить с больным.