Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 194)

Трах-тара-рах!

Она испуганно подняла голову: вниз по лестнице кубарем катился Ричард Нельсон. А на его месте стоял совершенно голый Римкин. Джимми отскочила в сторону, и бюст шмякнулся прямо на книжку, оставшуюся на ступеньках.

— Римки, что с тобой?..

Он молча спустился вниз, первые три ступеньки пройдя медленно и осторожно, семь следующих почти бегом и две последние снова медленно. Пока она раздумывала, что будет, если она попробует его задержать, он прошел через двойные двери и направился к шлюзам. Она бросилась за ним, но медные ручки подпрыгнули, и в замке что-то щелкнуло. Она принялась барабанить в дверь, рвать ручку, но под тонким шпоном под орех была ребристая сталь.

Зайдя в шлюз, Римкин нащупал застежки скафандра. «Жарко. Жарко снаружи, да»,— мелькнула мысль. Дважды он ронял скафандр на горячий пол. «Вареное. Да-да, что-то такое вареное».

Без скафандра землянин сразу сварится, нет, скорее, изжарится в этой пустыне. Но он-то что об этом беспокоится? Правда, он не совсем уверен, кто он на самом деле, но улицы города, увешанные полосатыми флагами, полные изящных жителей, куда-то ведущих своих волочащих ноги животных с глазами цвета крови, эти улицы звали его к себе, в город, полный зноя и пыли, город высоких марсианских домов, с крыш которых глядели вниз на сухие каналы каменные головы статуй.

Ну да, конечно, зачем ему скафандр. Но ведь внутри его кнопка, открывающая наружный шлюз, и если скафандр хоть чуть-чуть разгерметизирован, шлюз не откроется. Он снова взял в руки этот скафандр, сделанный из белого, скользкого на ощупь материала. Застегнуть его было делом привычки, и, похоже, она сработала: наружная дверь скиммера открылась. Сквозь стекло шлема он видел великий город Большого хребта, раскинувшийся у подножия храма. Правда, не очень резко, не совсем отчетливо... Трудно отличить нанесенные временем песчаные холмы от сооружений, созданных разумом достигшего высочайших вершин культуры народа, населяющего планету. Он протер перчаткой стекло шлема, но это не помогло.

Он пошел по залитой светом чужой улице.

И улица всасывала в себя его ступни.

Он был уже совсем готов сбросить скафандр. Да-да. Зачем в таком прекрасном городе этот дурацкий скафандр? Хотя нет, нужно подождать всего несколько минут, пускай все вокруг снова обретет свою нормальную форму. Все так же сыпался на прозрачную пластмассу песок, все такими же размытыми казались очертания предметов. И фигуры, маячившие впереди — нет, это не марсиане. Странные белые фигуры, безобразно раздутые, они возились над обломками красного камня, колдовали вокруг стройных колонн, пронзающих марсианский полдень.

— Кто вы такие? — спросил он.

Двое обернулись.

— Римкин!..

— Я вас не знаю!

— Слушай, что он тут делает? Он же должен спать!

— Я — марсианин,— продолжал Римкин.— А вы... вы просто... вот именно, вы — просто картошка! — он хотел засмеяться, но вместо этого странно всхлипнул, а все потому, что сильно болит голова, а вдобавок какая-то вялость, это, наверное, лекарство, которым его напичкали утром.

— Надо отвести его на скиммер! Пойдем, Римки!

— Надо снять этот скафандр. Ведь я марсианин, а вот вы...

Но его уже окружили. Удержать его за руки было совсем не

трудно: лекарство сделало его вялым. И глаза полны слез, в которых плавились и растекались по лицу вырезанные из камня головы с сияющими очами.

— Римкин! Римкин! Где ты? Эвелин, Мак! Римкин сбежал, он где-то там, недалеко от вас!

— Нашелся, Джимми! Все в порядке! Сейчас доставим его обратно!

— Кто вы такие? Я вас не знаю!

— Ох, Римки, да что это с тобой?!

— Я — марсианин. Мне надо снять этот скафандр...

— Не надо, дорогой. Опусти-ка руки.

— Вы все с ума сошли, вот что я про вас думаю! Понятно? Я — марсианин, я не знаю, с кем вы разговариваете, его здесь нет!

— Римкин, возвращайся на скиммер и не сопротивляйся, ну пожалуйста, сделай это для меня, Римки, для Джимми! Они хотят помочь тебе!

— Я не знаю, кто ты. Зачем мне куда-то возвращаться? Здесь мой город. Здесь мой дом. Просто его не очень ясно видно. И мне от этого больно.

— Опусти-ка руки. Давай-давай...

— Джимми, с тобой все в порядке? Он тебе ничего не сделал? Как он ухитрился удрать?

— Наверное, снотворное слабое. Все было так неожиданно, я растерялась, и он успел закрыться, а у меня никаких ключей. Я буквально только что нашла запасные у Эвелин в комнате и сразу побежала к пульту, чтобы связаться с вами. Что вы собираетесь делать?

— Я буду жить на Марсе. Мне надо сбросить этот дурацкий скафандр. Я марсианин. Я марсианин...

— Нет, похоже, он не буйный. Его доставят обратно на Землю, накачают успокаивающим, и через полгодика он будет как новенький. Не удивлюсь, если станет известно, что такое бывало с ним и раньше. В свое время я тоже пару недель провалялся в больнице — лечился от алкоголизма.

— Почему мне не дают снять скафандр? Я ведь марсианин...

— Римки, вспомни про эти ферменты, и что там с ними происходило сегодня утром, когда ты не хотел принимать лекарство. Стоит хоть капельку открыть скафандр, глазом не успеешь моргнуть, как все они сразу сварятся, а сам ты вдобавок изжаришься.

— Но с какими ферментами это происходило, разве можно знать, с какими именно?..

— Эвелин, осторожно, не стучи ему так по башке. Шлем разлетится.

— Знаю, знаю, Мак. Мы проводим его обратно. Господи, как все это ужасно! Как все это произошло, как все это могло случиться, такой возвышенный ум, мало сказать возвышенный, благороднейший ум, ведь верно, Линь?

— Не бейте меня по голове. Не надо... Я марсианин. И мне очень больно.

— Мы не сделаем тебе больно, Римки.

— Эвелин, вот мы добрались до Марса и до других планет, мы изучаем здесь следы чужих цивилизаций и все такое, а вот об этом до сих пор ничего не знаем. Ну, про всякую там химию, что откуда и что куда, нам кое-что известно, мы даже вмешиваемся, даже якобы управляем этими процессами, но на самом деле... да, Эвелин...

— Что такое, Линь?

— Ведь до сих пор мы так и не смогли познать, как, каким образом наш мозг накапливает информацию. Ну да, нам известно, что мы запоминаем все, что видим, слышим, ощущаем, обоняем, плюс масса разных перекрестных ассоциаций. Люди всегда думали, мозг запоминает, будто фотографирует: каждый кусочек информации попадает на свою полочку, на свое место. А если не так, если мозг поглощает ее по принципу голограммы? Если так, тогда безумие есть эмоциональное и, в конечном счете, химическое состояние, когда блокируется доступ к большим отделам голограммы мозга.

— И тогда окружающий мир утратит свою четкость, станет размытым, нерезким...

— Что и произошло сейчас с Римкиным!

— Да убери же ты руки от кнопок!

— Давай, давай, Римкин. Вот сейчас придем домой, и тебе сразу станет лучше.

— И больше не будет больно?

— И больше не будет больно. Только постарайся расслабиться.

Когда они подошли к шлюзу, Римкин обернулся. В голосе его звучали слезы.

— А разве я... не марсианин? Это правда?

Две белые руки потрепали его по обоим плечам.

— Вы — Джордж Артур Римкин, профессор-лингвист, член-корреспондент Университета межпланетных исследований, блестящий ученый и прекрасный человек. Просто вам пришлось многое испытать за последнее время.

Римкин еще раз посмотрел на прекрасные, заросшие лесом долины, на ущелья и скалы, а среди них неясные очертания — песчаные дюны или поразительные строения марсианского города Большого хребта — сказать теперь было трудно... И он снова заплакал.

— О, как это больно... просто невыносимо... Ну как, как же мне узнать?..

НОЧЬ И ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ ДЖО ДИКОСТАНЦО

Залитая лунным сиянием, она, как это было ни банально, плакала.

Его это раздражало, и он пытался отвлечься тем, что брал ее роскошные рыжие волосы (на самом деле, скорей, мышиного цвета на фоне огромного диска слоновой кости, дрожащего над самой кромкой леса, силуэт которого был будто вырезан из угольно-черной бумаги) и менял их оттенок. Наконец он кашлянул.

Она повернулась спиной к балюстраде. Слезы текли по ее щекам. Две слезинки скатились по подбородку и сверкали теперь на шее, словно две жемчужины. Да, она действительно была прекрасна.

— Джо,— шепнула она столь тихо, что в этом легчайшем дуновении воздуха он узнал свое имя лишь потому, что ничего иного она произнести не могла.

Он посмотрел на грязные костяшки своих пальцев, лежащих на стене, сжал кулак и шагнул вперед. Расстегнутый замок на рукаве куртки звякнул.

Легкий ветерок сдул ее волосы с плеч на грудь, и взгляд (глаза он оставит зелеными; зеленые глаза в лунном свете — просто потрясающе) скользнул вниз, чтобы уловить перемену.

— О Джо...

Интересно, понравилось ли ей. Впрочем, неважно. Он сунул руки в задние карманы джинсов. Слегка треснули нитки наполовину оторванного левого клапана.