Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 189)
Бруно хотел помочь ей, но вдруг рассвирепел, что-то крикнул и поплыл в мою сторону. «Послушай, если ты и вправду решил утопить нас, то ведь и сам утонешь вместе с нами!» Она бултыхалась за его спиной, пытаясь догнать нас, и время от времени вскрикивала. Наконец они настигли меня, сбили с ног, и мы все вместе упали в воду. Шарф ее (о, как хорошо я это помню!) запутался в моих пальцах. Они думали, что я вынырну и буду бороться с ними, но я не стал этого делать. Я задержал дыхание, оставаясь под водой, а потом отплыл в сторону, туда, где, как я знал, находится выход. Течение было сильное, расстояние определить было трудно, и мне пришлось разок вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха. Потом я поднырнул под низкую стенку, уже совсем скрывшуюся в воде, протиснулся под камнем, вынырнул с другой стороны и вполз на ступени. Лестница была уже наполовину затоплена. Я слышал их крики за каменной стенкой. Когда я встал наконец на ноги, вода была мне уже по пояс.
Меня нашли, когда я брел через Пьяццу, это напротив византийского фасада собора святого Марка с четырьмя гигантскими бронзовыми конями, скачущими по крыше этой базилики. Я был мокрый с головы до ног, и по мостовой за мной волочился ее влажный шарф.
— О боги Альбы...
— О единый бог Крегса...
— О боги, если они еще остались на Земле, клянусь, я хохотал, как демон! Меня нашли сразу, и я рассказал им все. Оказывается, их уже хватились. Но было поздно! О-о-о, Великий герцог делал все, как следует! Основательно делал, кто бы там что ни говорил. А поскольку несчастье случилось с дочерью посла, да еще с другой планеты, преступление отнесли к разряду междупланетных, и меня приговорили не к обычной тюрьме, а к этой вот, которую называют Медной клетью...
— Эй, Коршун, он опять замолчал!
— Кейдж! Послушай, Джесон Кейдж, ты правда знаешь устройство этой Медяшки не хуже, чем тех... как их там... ну, тех подвалов, забыл, как называются! Ну, что молчишь? Говори!
— Знаю. Я все знаю. Я знаю план подземелий Сияющей Мечети в Иране. Я знаю расположение подвалов и склепов Музея Жизни на Бета Кентавра. Если б Дедал оставил после себя план Лабиринта, а мне удалось бы хоть разок взглянуть на него, мне не понадобилась бы нить Ариадны...
— Ну а Медяшка, что ты скажешь про нее, а, Кейдж? Что ты знаешь про то место, где мы теперь застряли? Как думаешь, мы можем выбраться отсюда?
— Отсюда... да, где трехходовик... Здесь совсем близко... проходят тоннели, по которым ходили рабочие, когда тут была стройка... О, это было очень давно. Но... все они наглухо замурованы. Выбраться? Да разве я имею право выбраться, разве я имею право уйти отсюда? Ведь я виновен. Сердце мое заковано в глухой панцирь вины, которой нет прощения. Я здесь для того, чтобы... страдать. Да-да! Даже если бы я бежал, чувство вины осталось бы со мной; оно, как тюремные стены, все так же окружало бы мое сердце.
— Ей-ей, Коршун, он чокнутый.
— Слушай сюда, Кейдж. Ты знаешь, как отсюда... как ты там говорил? Трехходовик? В общем, как отсюда попасть в этот проклятый тоннель?
— Вы... Вы действительно хотите выбраться? Но... Но... Но ведь я убил их. Я виновен. И я заслуживаю...
— Послушай, Кейдж!
— Одно мое преступление ставит печать вины на весь мир! Да-да, весь мир виновен в моем преступлении!
— Да бросьте вы, мистер Кейдж. Линять надо отсюда, вот и все.
— Говори, Кейдж. Говори, не молчи.
— Она была... она была прекрасна, как родниковая вода, как пламя, как утренний туман над рекой...
— Говори про Медяшку!
— Медяшку? Ах да, Медяшку, так называют тюрьму... эту тюрьму... Три наши камеры сходятся возле рабочего тоннеля. Может, замковые камни... Да-да, вряд ли они закреплены, обычно их не закрепляют...
— Что ты там все бормочешь, Кейдж? Ну-ка, рассказывай так, как рассказывал про Венецию, чтоб все стало ясно как на ладони!
— Да-да, именно, именно три эти камеры. Они примыкают одна к другой как раз вокруг труб канализации и, подобно трем толстым кускам торта, соединяются в одной точке. Там, где торт разрезали — стены...
— А труба в том месте, где втыкают свечку, когда новорожденному всего год, да?
— Совершенно верно. А камни, где стены сходятся, ну, прямо возле свечки, невозможно скрепить раствором. Весит каждый что-то около трехсот фунтов.
— Триста фунтов? Коршун, одному тут не справиться.
— А вдвоем — вполне, Хряк.
— И каждый камень закрывает собой люк, ведущий в рабочий тоннель, а уже тоннель выходит наверх, к скалам...
— Хряк, ты станешь толкать со своей стороны, а я со своей.
— А что делать с ним?
— Кейдж, мы сдвинем наш камень, а потом твой...
— Нет. Нет, я остаюсь.
— Коршун, крышка гроба открывается, время прогулки. Давай, пошли, что ли, двинем этот камешек.
— Кейдж, ты не сдвинешь свой камень один. Давай, мы тебе поможем. Если мы сейчас уйдем, ты навсегда останешься здесь.
— Нет! Нет!.. Мое место здесь. Я должен остаться... Я должен. У меня нет выбора. Я должен стать частью этой великой медной башни, стать краеугольным ее камнем, стать ее фундаментом. Я слышу, я слышу вас... я слышу, как скрежещет камень о камень. Слышу, как вы ворчите, как вы тяжело дышите. Да-да, я слышу, он сдвинулся! Как и тот огромный запор в подвалах у Дожа, он сдвинулся и пошел, и поскрипывает, и поскрипывает. Ага, вы все-таки сдвинули его! Хряк! Какие мошенничества на Альбе ты взвалил на плечи свои? А ты, Коршун, с кем ты сражался, против кого направлена была твоя сила на Крегсе? Хряк!.. Коршун!.. Коршун!.. Хряк!.. Я вас не слышу! Вы... вы уже ушли? Хряк! Коршун!
Можно ли описать безмолвие, царящее здесь, в Медной клети?
Теперь и оно совершенно, и если здесь слова тоже бессильны, то можно на худой конец прибегнуть к намеку... Например, такому: не стало голосов — и ничего не стало.
ГОРОД БОЛЬШОГО ХРЕБТА
I
— Подумать только!
Ага, это Смит на верхней ступеньке приставной лестницы.
— Ну что там?
А это Джонс внизу возле нее.
Римкин стоял, не двигаясь, и в голове у него вертелся самый неподходящий образ: вареная картошка! Ну да, возьмешь такую, навтыкаешь в нее зубочисток, сверху приладишь еще одну, вот тебе руки, ноги и голова, как снежную бабу делают — и получится точь-в-точь марсианский скафандр!
— Вогнутые! — крикнул Смит сверху.— Помнишь, у нас дома культовые картинки в витрине каждой лавки, идешь по улице, а они на тебя смотрят, провожают глазами? Так и тут, вырезаны обратным рельефом.
— Вовсе не обратным! — крикнул Мак; он стоял рядом с Римкиным.— Отсюда отлично видно.
— Да нет, не все лицо,— отозвался Смит.— Глаза только. Потому они и казались странными, когда мы шли сюда через пустыню.
«Мак,— думал Римкин.— Мак. Мак. Что особенного в этом человеке, кроме странной фамилии?»
— А ведь они красивые,— кажется, это голос Ходжес.— Подумать только, целый год ломали головы, просто ли это куски красного камня или их кто-то обрабатывал. И вдруг на тебе, прямо тут, у Большого хребта. Вот вам и ответ. Вы только посмотрите, в этих лицах виден высокий разум. Культура. Причем высокая культура, не ниже древнегреческой. А промежутки между колоннами этого храма? Тут пахнет революцией в антропологии!
— С чего вы взяли, что это храм? — проворчал Мак.
— Тут целый комплекс совершенно новых проблем! — продолжала гнуть свое Ходжес.— Чем мы хуже сэра Артура Эванса, раскопавшего величайший в истории лабиринт дворца в Кноссе? Или Шлимана с его сокровищами Атрея?
«Непонятно, кто из них там кто,— думал Римкин.— Через мягкие каучуковые наушники в шлеме слышны ведь только голоса. Да-да, все эти фигуры — словно вареные картофелины на шероховатой ржавчине почвы. Вон та, кажется, Ходжес; солнце так и сверкает на непроницаемом стекле шлема. Мне известно лишь то, что внутри пластиковой оболочки сидит нечто столь же нелепое, столь же неестественное, как и те фигуры с куполообразными головами, расставленные наверху по архитраву...»
— Эй, Римкин, ты же лингвист! Чего стоишь, порыскай кругом, может, попадутся какие-нибудь надписи!
— А?..—он не нашелся, что ответить, но сразу представил, как все они улыбаются под своими луковичными шлемами и крутят головами. А Джонс, да, это, наверное, его голос, произнес:
— Сколько времени мы на Марсе, а Римкин все еще будто на Земле в облаках витает. Эй, Смит, там у тебя не видно каких-нибудь надписей, может, хоть курица где лапой расписалась?
— Ничего похожего. Слушай, как странно вырезан этот глаз!
— А ну дай посмотреть!
И тогда Джимми — а Римкин всегда мог узнать ее, потому что ее скафандр был на полторы головы ниже остальных — так вот, Джимми вскарабкалась по шероховатым блокам каменного фундамента, затем, пробуждая сон красновато-коричневой пыли великолепными «марсианскими» прыжками, пересекла его и, достигнув дальнего угла, обернулась.
— Смотрите-ка!
Несмотря на помехи и искажения (короткие волны, искажения страшные), он узнал ее голос.
— Тут одна упала!
— Ну-ка, ну-ка, покажи! — крикнул Римкин. Пускай думают, что ему тоже интересно.
В наушниках снова зазвучал ее мягкий голос.
— Ее с места не сдвинуть. Сам иди сюда, Римки.
Но он уже карабкался к ней.
— Да-да, конечно. Иду-иду.