Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 188)

— О чем это он, а, Коршун?

— Т-с-с-с...

— И вот настал в Венеции вечер, когда в мою одинокую жизнь вошла Сапфира. Послушай, Хряк, и ты, Коршун, вы когда-нибудь видели женщину?

— Хряк, расскажи ему про самую красивую женщину в твоей жизни.

— А? Ну была у меня такая, Джоди-б... ну вот, принесу, бывало, добычу к себе, в Сумеречные Пещеры, а она как увидит, да как захохочет, и давай хлопать меня по спине, а потом отбирает, что получше, а я не даю, а все стоят вокруг огня и орут как сумасшедшие, и спорят, кто сильней, я или она...

— У меня в Рапшне тоже была женщина. Как пойдет гулять по горящим улицам города, так даже пламя пропадает там, где она проходит. Звали ее Данца, и когда ее огненные волосы касались моего лица, а огненные губы — моих губ...

— О, если вы не знали Сапфиру, значит, не знали женщин вообще. Отец ее был у нас на Земле послом Тринадцатой планеты системы Сириуса. Вот вы, Коршун, родом с Крегса, верно? А вы, Хряк — с Альбы, да? Так вот, она рассказывала, что провела зиму на Крегсе и целое лето на Альбе, и здесь, и там ей показалось так скучно, так неинтересно, что хоть вешайся с тоски. И тогда она прилетела на Землю и сразу попала в Венецию. В тот день она три раза попадалась мне навстречу на улицах города. Венеция — город небольшой, и если бродить по ней просто так, то рискуешь несколько раз встретить одних и тех же праздных зевак, таких же, как и ты сам. В первый раз я ее встретил на ступенях моста, возле Феровия, это было как раз то время дня, когда женщины выходят на улицы с детскими колясками, а мужья помогают им переносить коляски через высокие ступени моста, и в толпе прохожих так и снуют продавцы лотерейных билетов. В следующий раз я увидел ее возле Гиальто, когда уже закрывались стоящие на мосту лавчонки. Она остановилась возле одной и стала разглядывать какой-то кувшинчик; потом поставила его на место, облокотилась на перила и стала смотреть на воду. В третий раз я набрался храбрости и заговорил с ней; это было где-то на окраине, где каналы такие узкие, а мосты такие крохотные. Она стояла на одном из таких мостиков, Понте Дьяволо называется, оперлась о перильца, закат золотил рябь на воде и влажные камни, покрытые мхом и ржавчиной. Я увидел ее как раз в тот момент, когда она протягивала что-то бродячей кошке. Я подбежал и ударил ее по руке. Она удивилась и испугалась, отпрянула назад, но я тут же объяснил, что бродячие кошки здесь очень грязные, по большей части больные и заразные, а вдобавок в городе и так много всякой рыбы и разных объедков, так что чего-чего, а еды им хватает вдоволь. Сначала она обиделась и рассердилась, но потом рассмеялась, а когда я пригласил ее прогуляться до университета — о, я умолял ее не отказываться, вовсю расхваливал студентов, какие они все хорошие, как с ними весело, и как хорошо гулять по городу в такой компании — она согласилась! «Бедненький, как вы тут одиноки! — воскликнула она с милой улыбкой.— Ну конечно же, я погуляю с вами!» И мы пошли, и всю дорогу я рассказывал ей про свои награды, и про здания и ансамбли, которые я мечтал когда-нибудь построить, и про мои научные статьи, которые уже были написаны и которые я только собирался написать. А когда мы подошли к Большому каналу, я помог ей войти в вапоретто, и мы бороздили воды канала, и мимо нас проплывали великолепные фасады величественных зданий, и я показал ей, где находится Ка Д’Оро и Схолии, и прекрасные палаццо богатых купцов, особенно величаво возвышающиеся на фоне вечернего неба над ярко окрашенными причальными столбами, отражения которых мерцали в воде, пока волны от проходящих мимо лодок не разбивали их вдребезги. А когда мы пришли в студенческую столовую, о, как они все были там приветливы, все до единого, а Бруно несколько раз подходил к нам и приглашал на вечеринку, которую он устраивал в тот день. «Я с утра тебя везде ищу,— говорил он мне,— куда ты пропал, я давно хотел тебя пригласить, слава богу, я тебя встретил». И в тот вечер мы пили вино и танцевали на балконе, и ветер вдруг подхватил шарф Сапфиры, и на мгновение он застыл в воздухе, весь залитый лунным сиянием, и лицо ее оказалось в тени, и я взял ее за руку, а она улыбнулась и слегка покраснела, и воды канала под нами несли сморщенную лунную дорожку прямо к мосту. А когда шарф опустился...

— Эй, Коршун! Он опять замолчал!

— Ну почему, почему-у-у...

— Все нормально, давай дальше, Кейдж.

— Ну почему, почему люди совершают преступления? Вы, невидимые голоса во мраке, скажите мне, почему, чуть что не так — и человек становится преступником?

— Ну, обо мне-то чего болтать, мне жрать хотелось, вот и все тут. В наших Сумеречных Пещерах бывает холодно. Мне жрать хотелось, а воровать всегда легче, чем работать. Ну, поймали, что тут поделаешь. Пустяк, на первый раз сделали выговор и отпустили. Только потом я снова захотел жрать и опять там что-то стащил. Пронесло. Дальше — больше. Ну, где-то на пятый раз нарвался на патруль. Что делать? В общем, двое попали в больницу и копыта там откинули, ну а меня кинули сюда, в этот медный мешок. Вот вам и почему, мистер Кейдж...

— Я скажу, почему так бывает, Кейдж. В нашем Рапшне на улицах полно горящих огней, ну и горячих людей там тоже хватает. А есть такие чувства, ты же сам знаешь, ну там, гордость, или чувство мести, или дикая ненависть к этому насквозь прогнившему миру с его прогнившей моралью, будь она проклята. Ну вот, собрал я как-то горячих и крепких ребят, и мы пошли потрошить сундуки городских богачей, и однажды на крыше какого-то дворца нас застукал воздушный патруль, ну, мы схватились с ними, и я собственными глазами видел, как один за другим падают мои люди, а я показывал этим легавым кулак и хохотал во все горло, а лучи прожекторов бегали по всей крыше, и двигатели патрульных машин грохотали так, словно небо над головой разваливалось на мелкие кусочки, а улицы подо мной пылали тысячами огней, а я все палил и палил куда попало, пока не остался один...

— Нет, Коршун... это не то. Слышите, Хряк, это все не то. Для меня все это значило больше, гораздо больше. Ну так вот, уже было поздно, и я снова вышел на балкон подышать воздухом, и все в душе моей пело от радости и от вина, и я глядел на воду, а вокруг меня плыли, плясали хороводы огней, и тут ноги мои подогнулись, и я опустился на колени и прижал лицо к холодным перилам, глядя на красные черепичные крыши города, обесцвеченные заходящей луной. И вдруг я почувствовал, что к груди подкатывает тошнота, и эта тошнота вот-вот вытеснит весь мой восторг. Я быстро встал и пошел обратно, едва протиснувшись в застекленные двери. Я хорошо помню, как занавески колыхались на ветру. На ковре валялись пустые бутылки. Темнели пятна пролитого вина. Джамба лежал на кушетке: лицо помятое, волосы спутаны, рубашка в блевотине. Тарелки с закусками наполовину пусты, из них торчали окурки; впрочем, окурки торчали и из нетронутых закусок. Комнату освещал лишь огрызок свечи, торчащий из бутылки. Белые пальцы луны проникали сквозь щели, ощупывая каждый предмет, каждую тень. Я шагнул вперед. Все уже разошлись — мелькнула в голове первая мысль. Но дверь в комнату Бруно была открыта, и вот там-то я и увидел их.

Словно тысячи игл разом пронзили мой мозг, словно тысячи игл вонзились в мои глаза! К горлу подкатил сухой комок, я глотал, глотал и никак не мог его проглотить! Все тело мое тряслось, словно каждый член охватила судорога! А когда наконец из глотки моей вырвался первый звук, я подумал было, что это рыдание — но нет! Оказывается, я смеялся!

Бруно оторвал лицо от ее спины, увидел меня и нахмурился. «Ты что, уже уходишь?..» — пробормотал он заплетающимся языком. «О да,— ответил я,— но вам обоим придется пойти со мной. Еще не поздно. Пошли-пошли, я покажу вам кое-что действительно интересное». Тут и она подняла голову и посмотрела на меня таким же мутным, как и у него, взглядом. И я вдруг понял, что она даже не сразу вспомнила, кто я такой! О, как я хохотал! Я хохотал как безумный, как маньяк! Я растормошил Бруно, заставил его одеться; наматывая ей на шею шарфик, я увидел, что она испугалась и отпрянула было, но я притворился, будто ничего не заметил, я болтал без умолку, я шутил и смеялся, я чуть ли не силой вытолкнул их на лестницу, и тут Бруно спросил: «Признавайся-ка, у тебя сегодня еще есть приглашение повеселиться?» — но я только засмеялся в ответ, и скоро мы уже шагали по узенькому тротуару вдоль канала. «Сюда, сюда»,— торопил я их, и они покорно шли за мной по набережной, потом по площади Кампанили, где стоит колокольня, потом через арку Страда Нова по тесной аллее, у которой нет никакого названия. Мы перешли через один из множества мостов этого города (на самом деле их ровно шестьсот восемьдесят два), прошагали под замурованным в камень руслом, вышли на узкую улочку, свернули еще на одну, запутавшуюся в ступеньках, взлетающих к Риальто с той стороны, где Феровия. Но мы туда не пошли, а спустились вниз, к тротуару, крытому голубой плиткой, протиснулись сквозь маленькую калитку и заспешили по аллее, на которой огни уже не горели. Я перелез через низенькую стенку.

«Где это мы?» — начала было она, но Бруно засмеялся. «Я уже целый год живу в этом городе, но и сам понятия не имею, куда мы попали. А Джесон знает здесь каждое дерево, каждую канаву. Наверно, он хочет срезать путь. Когда же мы доберемся?» — не удержавшись, проворчал он наконец. Но я знай поторапливал их. Помню, она еще сказала: «Но здесь же нет никакой ограды, можно упасть в воду...» — но мне некогда было отвечать, я был занят тем, что пытался отодвинуть решетку, и тогда Бруно ответил за меня: «Джесон обожает делать всякие сюрпризы. Всегда ждешь, что он вдруг ни с того ни с сего появится перед тобой из какого-нибудь склепа или древней могилы. Понимаешь, в Венеции полно всяких тайн...» Потом лишь наше дыхание слышалось во мраке подземного хода, да стучали каблуки по камню. Тут она вдруг захныкала. Но я снова стал подгонять их. «Не волнуйся,— попытался успокоить ее Бруно, но и в его голосе уже слышалась тревога.— Не просто же так, ни за что ни про что Джесон каждый год получает свои награды. У него абсолютное чувство пространства. Заблудиться он просто не способен». Мы прошли под решеткой, которая в утреннем тумане разрезала лунный луч на десяток тонких лучиков, и спустились к подземному мостику. Она испуганно остановилась. Мостик тоже был без перил. Я попросил их быть осторожней на скользких ступеньках. Мы опять пошли по подземному переходу, куда уже лунный свет не попадал, и минут через пятнадцать были на месте. Я закрыл за нами дверь и облегченно вздохнул. «Пришли,— сказал я.— Ну-ка, Бруно, пойдем, поможешь мне». Я двинулся вдоль стены. План помещения я представлял себе так же отчетливо, как если бы он был у меня перед глазами. Четыре ступеньки, пять. «Осторожней, Бруно, наклони голову. Ну вот. Дай руку». Я подвел его к огромному рычагу запора. «Давай-ка нажмем». Он взялся за рычаг. «И что, сразу окажемся в гостях? Что-то тут никого не слышно...» Но я перебил его: «Ну, нажали! Сейчас попадем в один подвальчик...» Я очень боялся, что старинный запор не сдвинется с места. Всем телом я налег на рычаг, так что носки оторвались от пыльного каменного пола. Потом я почувствовал, как к моему весу прибавился вес Бруно. И запор поддался! Заскрежетало железо. Я слышал, как падали грузы. И вот в помещение хлынул мощный поток. Я услышал ее испуганный голос: «Что это, Бруно, Джесон?» Потом она громко вскрикнула. Под ногами плескалась вода. «Что все это значит?» — воскликнул Бруно. Я отпустил рычаг и засмеялся. «Мы в подземной тюрьме, Бруно. В тюрьме Великого герцога, в самых нижних подвалах, там, где шлюзы. Помнишь? Ну там, где он топил своих узников!» — «Послушай, Джесон, если ты хотел пошутить, то мне совсем не смешно!» Я услышал, как она зашлепала по воде в нашу сторону. «Говори, как отсюда выбраться! Где тут выход? Здесь темно как в могиле!» Она снова закричала, но крик резко оборвался. Видно, потому, что уже трудно было удержаться на ногах: напор воды был очень сильным. Было уже по колено. Я побрел обратно. Они зашлепали следом. Она догнала было меня, но тут ударилась головой о выступающий камень и упала.