Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 187)
— Заткнись, Хряк! Ну, давай! Трави, Кейдж!
— Но я не хочу говорить... обо всем об...
— Нет, говори!
— Надо рассказывать, мистер Кейдж. Ты рассказываешь про себя, я тебя слушаю, потом я про себя — ты меня слушаешь. Надо, мистер Кейдж. Про Коршуна я слышал все, что можно и что нельзя. И про меня слушать больше нечего. Так что будьте уж так добреньки, мистер Кейдж...
— Заткнись, Хряк. Кейдж, я кому сказал, рассказывай!
— Ну... хорошо... Хорошо. Но это... ужасно больно.
— Пускай будет больно, Кейдж.
— Нас засунули в этот мешок, мистер Кейдж, не для того, чтобы мы тут сидели и радовались...
— Подумать только, целая вселенная за этими стенами. Вот вы, Коршун, вы откуда сюда попали?
—- Планета называется Крегс, а город — Рэпшн, а улицы у него — это глубокие трещины, бывает аж до самой середки планеты, и они до краев наполнены этой, как ее, серой расправленной, и она кипит...
— Ага, ага, ты мне уже рассказывал про свой Рэпшн, там полно богачей, они живут во дворцах, а по вечерам между балконами вьется желто-зеленый дымок, верно?..
— Заткнись, Хряк. Давай ты, Кейдж.
— Не надо затыкаться, Хряк. Расскажите лучше о себе.
— Вы хотите знать, откуда я родом, мистер Кейдж?
— Он издалека, его планета называется Альба, Кейдж.
— Ага, Альба, верно, а город называется Даск. Даск — это в горах, там у нас во льду вырублены пещеры, а когда солнце встает или заходит и все покрыто туманом, льды переливаются, как радуга, как бриллианты.
— Я все это уже слышал, Хряк. Пусть Кейдж рассказывает.
— Ну а я... моя планета называется... Земля.
— Земля?
— Замолкни, Хряк.
— А жил я в городе, который называется Венеция. Во всяком случае, там меня арестовали, там судили и там же вынесли приговор: медная клетка пожизненно. Венеция! В этом городе живет море, оно создало ее улицы... море омывает и великолепные палаццо богачей, и грязные трущобы, где меж домами натянуты веревки с бельем. Моторные баркасы там причаливают прямо к базарной площади, где вся набережная завалена капустой, помидорами, хурмой, мидиями, артишоками, крабами и омарами. По неровному квадрату Пьяццы там бродят толпы туристов, студентов-архитекторов, банкиров, художников; они гуляют меж розовых колонн дворца Дожей, они спускаются в порт и любуются узкими каналами и высокой аркой моста Вздохов, выгнувшейся между дворцом и старой тюрьмой. Если студенты увидят, что вы праздно и одиноко шатаетесь где-нибудь в районе парка или у моря, они тут же подбегут к вам, кто-нибудь хлопнет ладонью по спине и пригласит с собой, и вас потащат в вапоретто, и вы поплывете по Большому каналу и будете смеяться, и распевать песни, и заигрывать с проходящими девушками... а я расскажу Бруно про развалины древних построек, архитектура которых восхищала людей со всего света еще со времен Рескина. Потом мы помчимся по аллее к Менсе, повеселимся возле Понта Академиа с его коричневыми стенами, с которых свисают лишайники и мох, пройдем мимо крохотных магазинчиков, где продают вино, поднимемся по ступенькам и затарабаним в дверь, и кухарка нас впустит, и мы станем есть и пить, и петь веселые песни, а Бруно скажет, что жизнь прекрасна, и не о чем беспокоиться, и я перестану грустить, потому что я — в Венеции...
— Эй, в чем дело, мистер Кейдж?
— Продолжай, Кейдж.
— Кто-нибудь из вас видел этот медный мешок снаружи?
— Клянусь дьяволом, его и изнутри никто не видел.
— Заткнись, Хряк.
— Он расположен где-то высоко в горах, на скалах, покрытых вечным снегом. Даже облака здесь какие-то тощие. По ночам сквозь них далекие звезды могут бросить свой мерцающий взгляд на эту Медную клеть. А она разлеглась тут и даже не обернется, даже не пошевелится.
— Медную клеть видеть не положено, мистер Кейдж.
— Ну да, не положено. Откуда ты знаешь, как она выглядит а, Кейдж?
— Видел чертежи. Я много повидал такого, Хряк, чего другим не положено видеть. Ты понимаешь, ведь я когда-то изучал архитектуру.
— На Земле?
— В Венеции?
— Да-да, именно там. И однажды получил доступ к этим чертежам. Я видел все эти коридоры, откуда они выходят, куда они ведут и как между собой соединяются...
— Ты серьезно?
— О, я мог бы рассказать, где лежит и чем и как скреплен каждый кирпич, каждый камень Айя-Софии. Я мог бы рассказать, как и по какому принципу построен оптикоиллюзорный храм в Анкоре, на планете Кеплар, вплоть до последнего зеркала. И мне известен каждый тупик, каждая развилка, каждый поворот, каждый вход или выход, каждая дренажная труба в этом медном мешке.
— А ты не врешь?
— Вы что, хотите сказать, что знаете, как отсюда можно выбраться?
— Венеция...
— Слышь, Коршун, может этот Кейдж и вправду знает, как отсюда выбраться?
— Заткнись, Хряк. Продолжай, Кейдж.
— Да, Венеция теперь далеко. И больше никогда не будет веселых ночей в винном погребке, где Джамба, когда захочет отрезать себе еще колбаски, подвешенной к потолочной балке, просто берет нож, швыряет его — и готово! И не вернется больше время, когда всю ночь напролет мы пробуем разные вина и спорим, какое лучше: то, что с севера, или то, что с юга. Все кончено. Ничего больше не будет. И Бруно больше нет. И нет больше прекрасной девушки с ленивыми очами... она сама все разрушила: и мою жизнь, и жизнь Бруно, и свою собственную... а звали ее...
— Кейдж, а Кейдж!
— ...Сапфира!..
— Слышь, Кейдж!
— Мистер Кейдж, помолчите, Коршун к вам обращается!
— Нет больше Сапфиры...
— Слышь, Кейдж, ты лучше расскажи, почему мы слышим друг друга из этих наших гробов? Вот раньше, к примеру, я лежал в другом гробу, так что я только ни делал: и орал, и вопил, как резаный, и скулил, как собака, и все без толку. А тут вдруг слышу — отзываются. Оказалось, правда, что один Хряк отозвался, но и это кое-что. В чем дело, почему так, ведь мы же закупорены наглухо?
— Вы спрашиваете, почему мы... слышим друг друга?
— Ага, может, вы расскажете нам с Коршуном, почему мы слышим друг друга? Вот я, например, успел побывать уже в трех гробах, и раньше ничего такого не слышал, никаких голосов, никаких соседей.
— Трехходовик... да-да, скорей всего, именно он... Ну вы знаете, нас здесь кладут в глицериновые гробы, и они все делают за нас сами: и кормят, и моют, и лечат, и следят, чтобы, не дай бог, не нанесли себе какого увечья, а то и чего похуже... да-а-а, плохи наши дела. Даже покончить с собой нельзя: гроб живо тебя откачает, даже если ты уже мертвый... так что в любом случае останешься живой и будешь жить вечно. А пройдет время, так можно будет даже выходить, тут у каждого есть крохотная каменная каморка, ну да, выходить, делать какие-нибудь упражнения... в темноте...
— Ну да, ну да. Мы все это знаем, Кейдж. Но ты не сказал, почему мы тут слышим, почему можем разговаривать в этих гробах.
— Все дело в трехходовике. Мы в самом низу тюрьмы, и тут наши три камеры примыкают одна к другой, а между ними проходят старые канализационные трубы. Сто пятьдесят лет назад проложили новую систему канализации. Раньше, когда эти трубы были полны всякой дрянью, ну, отходами нашей жизни, они текли по трубам, и ничего не было слышно. Новая система теперь проходит в другом месте, а эти трубы стали пустые, и наши гробы... они ведь в самом низу, ну и вот... через эти трубы все и слышно.
— А как насчет удрать отсюда, а, мистер Кейдж? Мы с Коршуном не прочь сделать ноги, верно, Коршун?
— Тихо, Хряк.
— ...подземная канализация города... соединяется прямо с каналами, и все попадает в воду: бумажки, листья, отбросы, испражнения людей и животных — все это плывет по воде, по всему городу, во всех глухих закоулках...
— Что это с ним опять, а, Коршун?
— Молчи и слушай, Хряк.
— ...один, совсем один, бродил в одиночестве в самых укромных уголках, и небо, зажатое в узком пространстве между крышами, неслось над моей головой, как пурпурные воды канала, эти воды у ног моих были похожи на грязную кровь, текущую в венах с крошащимися каменными стенками. О, этот город ужасен, ужасен своей красотой, красотой своих фонтанов и ржавых решеток, красотой хрупких портиков и готовых вот-вот разрушиться арок, повисших над водой то здесь, то там, красотой ослепительно сверкающих витрин, красотой темнооких черноволосых детей, смуглых, как хозяйственное мыло, о, этот город красоты и одиночества...
— Кейдж, мы здесь одни, в этом медном мешке, и про одиночество все знаем. Здесь ведь нет даже тюремщиков, одни автоматы. Вся жизнь, питание и все такое — все без тюремщиков. Ты только что сказал, что знаешь устройство этой Медной клети как свои пять пальцев. Ты это можешь доказать?
— Конечно, могу. Каждый камень города я знаю лучше, чем Рескин, лучше, чем Перси. Я знаю, где находится трещина в камне на Понте Сан Марко, куда Наполеон спрятал свою зубочистку. Я знаю, как работают задвижки, открыв которые, Великий Дож мог затопить подземелье и без лишнего шума избавиться от томящихся там политических врагов. Я знаю подземный ход, ведущий из подвалов торговца шерстью Ди Треви прямо в церковь св. Марии — именно им воспользовались похитители знаменитого полотна Тициана «Вознесение Девы». Я знаю, как устроен фундамент тех самых ворот, через которые Марио проходил к Анджолине еще до их помолвки. Я спускался по лестницам дворца, где бывали Байрон и Шелли, и так же, как они, я нашел потайной вход в Палаццо Скарлотти, где в зеркальных залах и увешанных гобеленами павильонах сыновья сыновей Фоцции до сих пор устраивают ночные оргии. Весь город был открыт передо мной, а я чувствовал себя в нем таким одиноким...