Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 186)

Тут уж настала моя очередь открывать и закрывать рот. Досада, раскаяние, острое желание попросить прощения, повиниться — все мыслимые слова, выражающие эти чувства и их оттенки, сбились в комок и застряли у меня в глотке. В результате я и стоял перед ней, немой, как рыба с шевелящимся ртом.

— Чудовище,— прошептала она еще раз, и на губах ее заиграла торжествующая улыбка. А у меня по спине, до самой задницы, толпой побежали мурашки.

Тут Фидесса отбросила свои темно-рыжие волосы и захохотала. И, не переставая заливаться смехом, резко крутанула обе рукоятки. Теперь ее хохот слился с треском и ревом дрожащего от нетерпения помела. Она рванула рычаг, помело подпрыгнуло, словно дикий и яростный зверь. Во все стороны разлетелись щепки и сухая хвоя. Она заложила крутой и довольно рискованный (так мне, по крайней мере, показалось) вираж и круто взмыла вверх. Крылья ее чиркнули по кончикам веток, и на меня посыпались листья и хвоя.

Я отряхнулся, сделал шаг назад, чтобы получше видеть, как она несется над лесом все выше, и выше, и выше, подобно старухе Мэг — бессмертной Мэг, Эндорской ведьме — на своем помеле.

Добавить почти нечего.

К концу недели меня перевели на Игуану. Месяцев через шесть пришло сообщение, что Мейбл подала в отставку. Система Всепланетной Энергетики потеряла еще одного, и очень даже неплохого, дьявола.

Л наша Игуана крутится, главным образом, в районе пролива Дрейка, вынюхивая, чем бы ей заняться в Антарктиде, возле мыса Горн, в общем, в этих местах. Я частенько засиживаюсь в своем кабинете допоздна, один: предаюсь воспоминаниям, наблюдая, как рыщут по небу холодные южные ветры...

Да, вот что я забыл рассказать.

Я ведь тогда ходил посмотреть на мертвого Роджера.

Он упал прямо возле кабеля. И вместе с кабелем мы собирались похоронить его.

Я думал, что перстень расплавится. Но рука, на палец которой он был надет, лишь слегка покрылась пузырьками.

Я снял с него перстень, вскарабкался по откосу, поднялся повыше, туда, где лежали поваленные деревья. И вдруг услышал, как кто-то копошится в кустах.

— Питт!

Она метнулась было вперед, но, видно, передумала и нырнула обратно в кусты.

— Погоди, Питт. Ты не могла бы передать эту штуку Дэнни?

Я протянул ей перстень.

Она осторожно подошла, чтобы посмотреть поближе. Открыла от изумления рот, резко повернулась и, ни слова не говоря, исчезла между деревьями.

Ну я и надел его себе на палец.

Примерно тогда же, только чуть попозже, я стоял на балконе, когда из своей каюты вышла заспанная, улыбающаяся Сью.

— Привет, Блэки,— сказала она и зевнула.

— Привет. Как самочувствие?

— Отличное. Смотри, рука у меня вполне уже...— она согнула ее в локте,— только плечо немножко болит.

Я нахмурился.

— Да нет, не беспокойся, ничего страшного, я вполне могу,— она вздохнула,— работать.

— Это хорошо.

— Блэки, а что там за шум был сегодня ночью? Я раза три просыпалась: гляжу в окно, а кругом огни, огни... Снова Мейбл посылала работать ночью?

— Да ничего особенного, так, поковырялись немножко. Ты только не ходи к траншее, пока ее не зароют, ладно? Ночью там у нас случилась небольшая неприятность. Так что посиди дома.

— Но почему? Рука ведь у меня вполне...

— Считай, что это приказ.

— Слушаюсь, сэр.

Она, конечно, очень удивилась, но вопросов больше не задавала. А я отправился к Мейбл готовиться в обратный путь.

Я сохранил этот перстень.

Нет, я не стал снимать его.

Я продолжаю его носить.

Вот уже много лет.

Он и сейчас у меня на пальце.

И часто, почти так же часто, как и ту зиму в Тибете, я вспоминаю октябрь, горы на канадской границе, где солнце поет гимны о переменах и о превратностях судьбы, где теперь не появляются ангелы, где веют холодные ветры, деревья весной покрываются свежей листвой и узкая глотка ущелья, клокоча, извергает белоснежную пену.

МЕДНАЯ КЛЕТЬ

Можно ли описать мрак, царящий здесь, в Медной клети? Не знаю. Он слишком совершенен и ускользает из сети слов. И в этом мраке он мчался куда-то, делая крутые виражи, замедляя ход и снова разгоняясь, пока наконец не остановился, кажется, в одной из камер, и механическая рука опустила его в глицериновый гроб, и крышка его опустилась, подобно перышку, которое падает на кучу других перьев. О, этот мрак. Дать хоть какое-то понятие о том, что это такое, можно, пожалуй, лишь тогда, когда не хватает слов. Когда ощутишь, как однажды, хотя и это слово странно звучит там, где нет ничего, даже времени, так вот, однажды, словно из небытия, возникает голос:

— Эй!

— А-а-а-а-а-а...

— Эй! Как тебя кличут, а, дружище?

— Да он еще не проснулся как следует.

— Заткнись! Эй! Хватит хрюкать, скажи что-нибудь!

— ...а-а-а-а... что?..

— Ага, похоже, очухался.

— ...кто... вы?..

— Я — Коршун, хрюкало. А там...

— А я — Хряк. Коршун хочет знать, за что тебя.

— Я... Меня зовут...

— Давай-давай, молодец, парень. Выдай Коршуну все, что он хочет знать. Раз Коршун хочет, он должен получить.

— Во-во. Скажи ему, Коршун, пусть все выкладывает.

— ...Кейдж. Джесон Кейдж.

— Так кому же ты встал поперек дороги, а, Кейдж, если тебя сунули в этот гроб?

— Я... Послушайте... оставьте меня...

— Ну уж нет, парень!

— Я не... я хочу одного: чтоб меня оставили...

— Ах так! Ну тогда попросим Хряка изобразить! Ты, парень, совсем чокнешься, когда послушаешь. Ну-ка, Хряк, изобрази! Да постарайся для новенького!

— Алю-глю-глю-глю-гле-гле-гле-гле! Уауауауауауауауауауауауау! Бада-бада-бада-бада-бада-бада-бада-бада! Алю-глю-глю-глю-глю-глю-глю!

— Хватит, прошу вас, хватит!..

— Не-е-т, ты тут один не останешься, мистер Джесон Кейдж. Со мной тут целый год никого, кроме Хряка, не было, только с ним и болтали, больше не с кем. А перед тем, как сбросить сюда, ему выжгли половину мозгов, врубаешься? Нет уж, один ты тут никак не останешься! Ну-ка, давай, поговори со мной!

— Да-да, расскажи Коршуну, за что тебя сунули в этот медный мешок, а? Ты слышал, или тебе повторить, мистер еще-непроснувшийся-Кейдж?

(Вдох... выдох... вдох... выдох...)

— Мне кажется... вы давно... не читали... газет...

— Никогда не читал, зато употреблял каждый день, когда был на свободе... (хихиканье)