Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 175)

— А Фидесса... гм... как она ко всему этому?

— Нормально.— Солнце играло на гранях его перстня.— Хотя, если б она была против, вряд ли я бы взялся. Крутая женщина.

— Выходит, шлепнул короля и взял королеву?

— Да нет, сначала я взял Фидессу. А уж потом ничего не оставалось, как... шлепнуть короля. На Небесах всегда так бывает.

— Роджер!

Он не откликнулся и ухом не повел.

— Послушай, Роджер, там у тебя парень, которому срочно нужен врач. Сам говоришь, это он, в основном, зарабатывает вам на хлеб с маслом. А ты и пальцем не пошевельнешь, чтоб ему помочь! Ты посмотри, с какой он ходит рожей! А если заражение? Это же твоя прямая обязанность!

— Сэм любил повторять, мол, мы тут будем стараться жить как можно дольше, чтоб показать остальным ублюдкам, какое мы дерьмо. А я говорю, что мы будем стараться просто жить.

— Ну представь, в глаз Дэна попадет какая-нибудь инфекция, и пойдет дальше? Ты пойми, плевать мне на мораль, я просто спрашиваю тебя: сам-то ты делаешь то, что должен делать?

Он поиграл перстнем на пальце.

— Ну, отомстил за Дэнни, получил в награду прекрасную даму... Но ведь, похоже, у него уже заражение...

Роджер наконец повернулся ко мне: шрам так и плясал на его щеке, лоб прорезали гневные морщины.

— Ты что думаешь, мы не пытались достать ему врача? И в Хайнсвиль его возили, и в Кингстон, и снова в Хайнсвиль, аж в Эджвер с ним гоняли! Целую ночь таскали его туда-сюда, бедняга совсем ополоумел от боли!

Он ткнул пальцем в сторону кузницы.

— Дэнни вырос в детском доме, а знаешь, что такое детдомовский? Он как услышит слово «город», так от страха готов бежать куда глаза глядят. А ты хочешь заставить его пойти к врачу!

— А отсюда ему не захотелось бежать куда глаза глядят, когда ему глаз выжгли?

— Он здесь живет, здесь его дом. Здесь ему никто не мешает делать то, что он любит делать, что у него хорошо получается. Здесь у него любимая женщина. Здесь он всегда сыт, вокруг него люди, которые всегда о нем позаботятся. А в деле с Сэмом... да я уверен, что Дэнни даже не понял что к чему. Ну как тебе сказать... ну вот живешь, к примеру, ты в лесу, на тебя вдруг падает дерево и ломает тебе ногу. Ты ведь от этого не бежишь из лесу, продолжаешь жить, как раньше. Дэнни ведь не понимает, что он тут у нас в Хейвене нужен нам больше, чем десяток Сэмов со всеми его командами. Этот ведь только и умеет, что обещать сделать из тебя отбивную, если косо на него посмотришь. Думаешь, почему Сэм ударил его? Именно поэтому. Но попробуй объясни это самому Дэнни! — Он снова ткнул пальцем в сторону кузницы.— А вот мне объяснять не нужно.

Солнечный луч, ударив в перстень, отскочил и сверкнул в его глазу. Роджер наконец перестал его вертеть и поднес к моим глазам.

— Дэнни делал эту штуку для Сэма. А я у Сэма его отобрал.

— И все-таки интересно, что вы собираетесь делать с Дэнни?

Роджер еще больше нахмурился.

— После того, как мы не смогли уговорить его пойти к врачу в Эджвере... в общем, ночью мы сами пошли в город, нашли там врача, разбудили, притащили за город, он осмотрел Дэнни. Ну что, вколол ему пару шприцев какой-то дряни, антибиотик, что ли, дал мази, сказал, что перевязка не нужна, на воздухе заживает быстрее. И Питт смазывает ему рану каждый день, ей можно верить, она не врет. А через недельку мы снова повезем Дэна к этому врачу, пусть посмотрит, как идут дела. И вообще, черт побери, за кого ты нас принимаешь?

Не похоже, чтобы он ждал ответа на свой вопрос.

— Ты сказал, что хочешь посмотреть, как мы тут живем. Ну давай, смотри. Как закончишь, приходи, я отвезу тебя обратно, и ты скажешь своим, что никакой вашей энергии нам тут не надо, не нуждаемся.

Последние слова он подкрепил тем, что потряс перед моим носом грязным пальцем.

Ну я немного погулял по Хейвену, рискуя собственной жизнью на всех этих шатких переходах и готовых в любую минуту рухнуть ступенях, поразмышлял о том, что даже у этих ангелов на их «Небесах» нашлось место для собственного ада... Я из кожи вон лез, делая вид, что наслаждаюсь ярким солнцем и прохладным ветерком, что мне все тут ужасно интересно, особенно интересно смотреть, заглядывая через плечо, как эти парни ковыряются в своих птероциклах... Но вот в чем штука: как только я подходил, всякие разговоры тут же смолкали; стоило мне повернуться, как я обязательно видел человека, который только что на меня внимательно смотрел; стоило поднять голову, как с верхней террасы исчезала чья-нибудь фигура.

Минут двадцать, невыносимо долгих минут, я шлялся здесь и там, пока не наткнулся на Фидессу. Как ни странно, она улыбалась.

— Наверное, голодный?

В одной руке (подумать только) у нее лежало яблоко, в другой дымилась краюха — этак с полбуханки — черного хлеба.

— Ага.

Я подошел. Мы сели на расколотое вдоль бревно, служившее скамейкой.

— Хочешь с медом?

Она протянула заржавленную по краям консервную банку, из которой торчал кухонный нож.

— Спасибо.

Мед заполнял рыхлую губчатую мякоть: так, наверное, жидкое золото заполняет форму в ювелирной мастерской Дэнни. Я ведь действительно еще не завтракал. Яблоко оказалось сочным и таким холодным, что ломило зубы. А хлеб был еще теплым.

— Большое спасибо, очень вкусно.

— Пока больше ничего нет, а ты, наверное, торопишься. Ты ведь явился, чтобы посмотреть, как мы тут живем? Ну и что ты тут увидел?

— Фидесса,— сказал я, после чего выдержал приличную паузу, во время которой попытался догадаться, какое отношение улыбка на ее губах имеет к прямому вопросу, что называется, в лоб (слова ее вполне могли означать что-нибудь вроде: «все посмотрел? ну и проваливай ко всем чертям»). Признаюсь сразу, догадаться мне так и не удалось.

— Фидесса, ты же понимаешь прекрасно, что я не совсем дурак. И только не подумай, что я осуждаю вас и ваш образ жизни. Кандалы и плетка восторга у меня не вызовут, тем более что я тут у вас не встретил ни одного человека моложе шестнадцати, то есть вы все достаточно взрослые, чтоб голосовать, а для меня это значит — чтобы жить так, как считаете нужным. Более того, я лично считаю, что ваш образ жизни открывает пути к тому, чтобы человек снова вернулся к природе, чтоб его жизнь вновь обрела естественные, стихийные черты, как в те времена, когда деяния людей воспевались в мифах и легендах. Я говорил с Роджером, и его слова произвели на меня впечатление, я бы даже сказал, глубоко тронули тем, насколько его чувство ответственности сходно с моим собственным. Я тоже совсем недавно вступил в свою должность. И я до сих пор никак не пойму всего этого шума по поводу каких-то там жалких нескольких розеток: это просто выходы энергии, вот и все. Хотите — пользуйтесь, хотите — нет, ваше дело. Мы пришли к вам с миром, и через пару часов нас тут не будет. Оставьте нам ключи, смотайтесь в какую-нибудь деревушку поблизости, повеселитесь там с местными. Перед уходом мы запрем все двери и спрячем ключи под половик. Вы и знать не будете, что мы здесь что-то делали.

— Послушай-ка ты, линейный демон...

Да, моя восьмидесятисемилетняя бабка рассказывала, как еще в шестьдесят девятом прошлого века она участвовала в расовых волнениях в Детройте; так вот, кругом пули свистят, революция, а она спокойно так и говорит одному там борцу за гражданские права, тому самому, который через три года стал моим дедом: «Послушай-ка ты, сосунок бледнолицый...» Только теперь я понял, что именно имела в виду моя бабка, когда мне об этом рассказывала.

— ...ведь ты понятия не имеешь, как мы тут живем, чем мы тут дышим. Поболтался тут полчасика, перекинулся парой слов со мной да с Роджером и делает вид, что ему все ясно... Ну что ты можешь понимать в нашей жизни?

— Виноват, я не демон. Дьявол.

— Ну что ты мог тут увидеть за это время? А люди здесь живут достаточно долго. Ты хоть представляешь, что тут было пять, а тем более пятнадцать лет назад? И что будет лет еще через пять? Лет десять назад, когда я оказалась здесь...

— С Сэмом?

Не менее четырех разноречивых чувств пробежало по ее лицу, но ни одно из них не было выражено словами.

— Когда мы с Сэмом тут оказались, в Хейвене жило полторы сотни ангелов, не меньше. А теперь всего-то ничего — двадцать один человек.

— Роджер говорил, вас тут двадцать семь.

— Шестеро ушли, когда Сэм с Роджером поцапались. Роджер надеется, что они скоро вернутся обратно. Йогги, может, и вернется. Остальные — не думаю.

— Ну и что будет лет через пять?

Она покачала головой.

— Ты что, не понимаешь? Да не трожьте вы нас, мы и так вымрем.

— Мы не собираемся вас трогать.

— Собираетесь. Вы хотите нас уничтожить.

— Ну хорошо. Я вернусь к своим и постараюсь объяснить им все так, чтоб они вас поняли. Стану вашим адвокатом. Я ведь дьявол,— я отломил еще кусочек хлеба,— а дьявол умеет говорить так, будто язык его намазан медом. Может, на Мейбл и подействует.

Я смахнул крошки со своих коленей, в которых отражалось солнце.

Печально улыбаясь, она снова покачала головой.

— Нет...

Ох, не люблю я, когда женщины улыбаются мне так печально.

— Вы добрый, вы красивый, может, даже хороший человек.

Вечно они сводят разговор к этому.

— Но вы пришли сюда, чтобы убить нас.

Я пытался протестовать, но тщетно.

Она протянула мне яблоко.

Я откусил. Она засмеялась.