Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 162)

— Это было недолго, секунд сорок пять, не больше. Мать и соседка снизу. Ничего интересного. Так что и записывать нечего.

— А как ты себя чувствуешь?

Она глядела на полки и ничего не отвечала.

Доктор Гросс вошел наконец в комнату и задом прислонился к ее рабочему столику.

— Что ты делала перед тем, как это случилось?

— Ничего не делала. Слушала новую запись, ее передавали по радио.

— Какую запись?

— Новую песню Фоста. Называется Корона.

— Не слышал такой.

Он посмотрел на кусок разграфленой бумаги и поднял бровь.

— Это ты сама сделала или выдрала из книжки?

— Вы просили звонить, как только случится приступ, разве нет?

— Да...

— Я выполнила вашу просьбу.

— Конечно, Ли. Я знаю, ты держишь слово. Расскажи лучше об этой песне. Что ты о ней думаешь?

— Очень интересный ритм. Пять на семь, когда его ясно слышно. Но много ударов пропускается, поэтому, чтобы поймать его, надо внимательно слушать.

— А не было ли чего-нибудь такого, может в словах песни, что могло бы спровоцировать этот приступ?

— У него такой сильный ганимедский акцент, что я почти ничего не поняла, хотя в основном он пел по-английски.

Доктор Гросс улыбнулся.

— Я заметил, что с тех пор, как Фост стал популярен, молодежь часто употребляет его словечки. Я то и дело их слышу.

— А я нет.— Она быстро взглянула на доктора и снова отвернулась к книгам.

Доктор Гросс кашлянул.

— Ли, мы считаем, что тебе здесь лучше быть подальше от других детей. Ведь чаще всего ты настраиваешься на мысли тех, кого хорошо знаешь, или тех, кто пережил нечто подобное и в чем-то похож на тебя. Ты ведь знаешь, у нас тут дети эмоционально возбудимые. А вдруг ты настроишься на всех одновременно? Тебе это может сильно повредить.

— Не настроюсь!

— Помнишь, как ты рассказывала про свой детский сад? Как ты настроилась сразу на всю свою группу, и это длилось целых шесть часов? Тебе тогда было четыре года. Помнишь, как тебе было плохо?

— Да, когда я пришла домой, я попыталась выпить йод.— Она снова быстро взглянула на него, и во взгляде ее мелькнула горечь.— Я все помню. Но я всегда слышу маму, когда она в городе. Я и незнакомых людей тоже слышу, постоянно слышу! Я слышу миссис Лоуэри, когда она ведет свои уроки в классе! Я слышу ее! Я и с других планет людей слышу!

— Что касается песни, Ли...

— Вы держите меня подальше от других детей потому, что я умней, да? Я же знаю. Ваши мысли я тоже слышу...

— Ли, я хочу, чтобы ты рассказала, что ты еще думаешь об этой песне, какие чувства...

— Вы думаете, они расстроятся, что я такая умная. Вы не хотите, чтобы у меня были друзья!

— Что ты чувствовала, когда слушала это песню, а, Ли?

Она перевела дух и заставила себя сдержаться; губы ее дрожали, желваки на скулах ходили ходуном.

— Ну скажи хотя бы, понравилась она тебе или нет?

Она с шипением выпустила воздух сквозь сжатые губы.

— Мелодия состоит из трех основных лейтмотивов,— наконец заговорила она.— Они следуют один за другим в порядке снижения интенсивности ритма. Последняя мелодическая линия содержит больше пауз, чем остальные. Эта музыка вообще строится не столько из звуков, сколько из пауз.

— Я тебя еще раз спрашиваю, какие у тебя были ощущения? Разве ты не видишь, я пытаюсь понять твою эмоциональную реакцию?

Она посмотрела на окно. Посмотрела на доктора Гросса. Потом отвернулась к полкам.

— Тут есть одна книжка, я думаю, автор лучше может сказать об этом, чем я.

Она вытащила том из собрания сочинений Ницше.

— Какая книжка?

— Идите сюда,— сказала она, перелистывая страницы.— Я вам покажу.

Доктор Гросс поднялся со столика и подошел. Она уже стояла под самым окном.

Доктор Гросс взял у нее книгу и, нахмурившись, прочитал:

— «Рождение трагедии из духа музыки»... гм... именно в этих диссонансах... кроется идея смерти...

Голова Ли выбила книгу у него из рук. Она вскарабкалась на него, будто обезьянка на какой-нибудь шкаф. Правой за пояс, левая к вороту рубашки, а правая уже за плечо, а левая к открытой форточке. Он схватил ее, когда она успела вцепиться в переплет и одним рывком готова была прыгнуть.

А за окном девять этажей вниз.

Он держал ее за ногу, а она билась как муха в паутине залитой солнцем рамы. Наконец он дернул, и она рухнула прямо ему в руки.

— Я хочу умереть! — кричала она.

— Нет! — кричал он.

Они упали на пол. Девочка билась в истерике. Тяжело дыша, доктор Гросс наконец поднялся.

Она лежала на зеленом виниловом ковре, корчась под звуки собственных рыданий, прижимая руки то к полу, то к животу.

— Ли, ну как тебе объяснить, чтобы ты поняла? Да, конечно, ты перенесла в своей жизни такое, что не всякий взрослый выдержит. Но надо же с этим как-то смириться, надо как-то жить дальше. Это не выход, Ли. Ведь я хочу помочь тебе, понимаешь? Если ты примешь мою помощь, я бы смог...

Но, прижавшись щекой к полу, она продолжала кричать:

— Вы не можете помочь, у вас ничего не получится! Я знаю все ваши мысли, они такие же грубые и скользкие, как и у всех остальных! Ну как можете вы — вы — помочь другим людям, если сами всего боитесь, если у вас у самих в голове путаница, если у вас мозги так устроены, что сами ничего не понимаете, что к чему в этом мире! Как? И я не хочу путаться в ваши дела, они ненадежны, от них только еще страшней! И я не ребенок! Я прожила в десять раз больше, чем вы, я бывала в таких местах, что вам и не снилось! Уходите прочь и оставьте меня в покое...

Боль, ярость и музыка.

— Ли!..

— Уходите же! Ну пожалуйста!

Вконец расстроенный доктор Гросс с шумом захлопнул форточку, закрыл ее на задвижку, вышел из палаты, не забыв повернуть в двери ключ.

Боль и ярость... сквозь хаос, царивший в ее груди, пробивалась мелодия Короны, мелодия, забыть которую не так-то просто... Но кого там везут в больницу — нет, это не она, это кто-то другой, он плывет во тьме, и ему больно, и он слышит ту же песню, он купается в волнах той же музыки. Совершенно обессиленная, все еще продолжая всхлипывать, она позволила видению войти в себя.

Превозмогая усталость, она поняла, что стремление этого человека избавиться от боли нашло прибежище в гармониях и ритмах Короны. Она попыталась и свои собственные переживания спрятать там же. И тут же резко вильнула в сторону. Там таилось что-то ужасное. Она хотела вернуться обратно, но сознание против воли последовало вслед за мелодией.

То ужасное, что ей почудилось вначале, оказалось запретом стоять на коленках. («Бадди, прекрати хныкать и оставь маму в покое. Я плохо себя чувствую. Убирайся вон и оставь меня в покое!» Бутылка грохнула о косяк двери прямо возле его уха, и он бросился наутек.) Она вздрогнула. Что тут плохого, стоять на коленках? Она расслабилась и поплыла по течению своих видений. Течению мутному, течению грязному, покрытому пузырями мыльной пены. Кругом вода, одна только вода. Бадди снова наклонился, и железная щетка его зашкрябала по мокрому каменному полу. Брезентовые тапочки промокли насквозь.

— Коленки повыше, чучело! Если увижу, что коснулся... Давай-давай, шевели своей...

Кто-то другой, нет, не Бадди, другой получил пинка под зад.

— И не касаться коленками, не касаться! Ты что, не понял?

И снова тот, другой заработал пинка.