Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 161)
Бадди стоял на одной из верхних площадок. Под ним уходил вниз корпус космического лайнера; он заполнял собой почти весь ангар и был похож на гигантскую морковку в четверть мили длиной. Команда обслуги, двигающаяся хаотически, словно муравьи в муравьиной куче, где каждый, однако, четко знает свое дело, копошилась на цементном полу далеко внизу. И эта музыка...
— Эй, малыш!
Бадди обернулся.
С важным видом к нему направлялся Бим, небрежно похлопывая себя по бедру в ритме звучащей мелодии.
— Тебя-то я и ищу, малыш.
Бадди было уже двадцать четыре, но его бы и в тридцать все окликали этим словом: «малыш». Он часто заморгал.
— Ты не хотел бы помочь нам спустить вниз банки с растворителем? Этот чертов лифт опять застрял. Ей-богу, если и дальше все будет вечно ломаться, ребята объявят забастовку. Ну просто все ни к черту, за что ни возьмись. Слушай, ты видел тут утром толпу?
— Толпу? — небольшой дефект речи вынуждал Бадди слегка растягивать слова.— Ну да, народу было много, ага. Я был в мастерской с шести, так что, наверное, самое главное пропустил. А чего они там собирались?
На лице Бима выражение типа «ты что, смеешься, малыш» сменилось на более снисходительное. Он даже улыбнулся.
— Как чего? Фоста посмотреть.— Он кивнул в сторону репродуктора. Музыка на мгновение пошатнулась, замерла, и рев, мощь которого доказывала, как дважды два, что любовь Фоста — это любовь без дураков, любовь что надо, на мгновение заглушил его слова.— Фост сегодня вернулся, малыш. А ты и не знал? У него ведь было турне по спутникам внешнего кольца. А на астероидах, говорят, он решил, что хватит, и повернул обратно. На Марсе немного задержался, потом на Луне; там все тоже, конечно, с ума посходили. А сегодня утром он прибыл на Землю, и за двенадцать дней собирается объездить обе Америки.— Он ткнул большим пальцем в сторону шахты, подмигнул и перешел на шепот.— Его лайнер. Что тут утром творилось! Этих юнцов собралось несколько тысяч, прикинь? Да и тех, кто постарше и соображает что к чему, тоже было полно. А полицейским досталось, ты бы только видел! Швартуем, значит, лайнер сюда, в ангар, а тут эти шизики прорвалась через кордоны, представляешь? Сотни две, не меньше. Чуть не расколотили его вдребезги на сувениры. Тебе нравится, как он поет?
Бадди скосил глаза на репродуктор. Звуки врывались в уши, разгуливали по мозгу, как у себя дома, сбивая с мест все привычные понятия. То, о чем он поет, как будто правильное, вот и жесткий синкопированный ритм подчеркивает это; да и чувства певца, хоть и быстро сменяют друг друга, так что не успеваешь переварить их как следует, но они тоже — правильные чувства. И все-таки есть там что-то такое...
Бадди поежился и заморгал.
— Ну, нравится.
Да-да, что ни говори, а сердце его бьется как будто в унисон с этой странной музыкой, и дышит он в одном ритме с ней.
— Ага. Нравится.
Но тут музыка пошла быстрей; сердце и дыхание уже не поспевали за ней. Бадди ощутил в груди волну, которая словно опрокинула порядок вещей.
— Но она какая-то такая...
— Точно. Наверно, остальные чувствуют то же самое. Ну ладно, давай иди, помоги там им с этими чертовыми банками.
— Ладно.
Бадди повернулся и направился к винтовой лестнице. Он уже поднял было ногу, чтобы топать наверх, как оттуда кто-то заорал:
— Берегись!..
Десятигаллоновая канистра шмякнулась на трап всего в метре от того места, где он стоял. Бадди обернулся, успел только увидеть, как по ее корпусу прошла трещина...
(Все барабаны Фоста одновременно споткнулись о невидимую преграду.)
...и растворитель, окисляясь в воздухе, плеснул прямо ему в лицо.
Бадди заорал и схватился за глаз. Все утро он работал напильником, и пропитанные машинным маслом рукавицы его были нашпигованы металлическими опилками. И вот этой рукавицей, не переставая орать, он изо всех сил тер обожженный глаз.
(Смычок контрабаса Фоста терся о повисший в воздухе диссонанс.)
Совершенно ослепший, он заковылял по трапу неизвестно куда, и горячие капли растворителя барабанили по его спине. Потом внутри что-то оборвалось, и он, как безумный, замахал руками.
(Взмахнул крылами, завершая песню, заключительный хор. И голос ведущего, не дожидаясь, когда отзвучит финал, рубанул что есть силы: «Итак, все, кто странствует теперь с нами в этой удивительной стране музыки...»)
— В чем дело?
— Господи, что там случилось?..
— Что случилось?! А я не говорил, что это чертов лифт опять сломался!
— Скорей звоните в скорую! Быстро! Да скорее же...
Голоса сверху, голоса снизу. И топот тяжелых шагов. Бадди
стоял лицом к трапу, пронзительно вопил и махал руками.
— Осторожней! Что там такое с этим парнем?
— Ну-ка, помоги... О-о-па!
— Он сошел с ума! Срочно пришлите скорую...
(«...это был Брайан Фост со своей умопомрачительной, сногсшибательной новинкой под названием
Кто-то хотел обнять и увести его, но Бадди стал брыкаться. Совершенно ослепший, чувствуя, что сходит с ума, Бадди снова прижал ладони к пылающему глазу, чтобы хоть как-то избавиться от невыносимой боли, но это не помогло. Было такое ощущение, будто в глазу взорвалась фотовспышка. Кто-то еще попытался сунуться к нему, но он оттолкнул его на перила и, шатаясь и пронзительно крича, побрел по переходу.
(«...и он наконец посетил нашу старушку-Землю, посетил всех нас, ее детишек! Простой парень с Ганимеда, который за один только этот год пронес музыку сфер через столько превратностей судьбы и столько миров, он наконец здесь, сегодня утром он прибыл к нам в Нью-Йорк! И я хочу задать только один вопрос: Брайан...»)
Боль, ярость и музыка.
(«...как тебе нравится наша Земля?»)
Бадди даже не почувствовал, как в плечо ему вонзилась игла шприца. С последним ударом медных тарелок он потерял сознание.
Ли крутила рукоятку громкости до тех пор, пока не раздался щелчок.
На фоне трапециевидного солнечного пятна, падающего сверху через крохотное окошко, теперь открытое, потому что август на дворе, лежала ее темнокоричневая рука, а рядом радиоприемник: кусочек разграфленой бумаги с незаконченными расчетами размера площади, ограниченной кривой икс квадрат плюс игрек квадрат равняется ка квадрат. Улыбаясь, она попыталась расслабиться: очень уж сильным было внутреннее напряжение, создаваемое музыкой.
Плечи ее опустились, ноздри сузились, и кулак развернулся тыльной стороной вниз. Но костяшки пальцев продолжали выстукивать ритм
Корона!
Она закрыла глаза и представила солнечный диск с сияющей вокруг короной. А из самой сердцевины диска, окруженное языками пламени, на нее смотрело бесстрастное, и чувственное, и загадочное лицо Брайана Фоста, от отца унаследовавшего зеленые глаза германца, а от матери широкие аравийские скулы. На кровати за ее спиной валялся цветной иллюстрированный журнал, открытый на странице с бесконечной прозой, в которой каждый комар, не говоря уже о мухах, размерами сильно смахивал на слона.
Ли еще плотней сжала веки. Ах, если бы дотянуться и хотя бы коснуться — даже не его, это уж было бы слишком — но хоть кого-нибудь, кто стоит, кто сидит, кто ходит рядом с ним, если б хоть чуточку почувствовать, что это такое — видеть его, слышать его близкий голос, проникающий до самого сердца; она изо всех сил напрягла память, напрягла все свое существо, чтобы еще раз услышать этот голос. И услышала...
— ...ну как ваша дочь?
Врачи говорят, ей лучше, она идет на поправку, я каждую неделю ее навещаю. Но, Боже мой, я просто сама не своя, уверяю вас. Вы представить себе не можете, сама мысль, чтоб опять отправить ее в больницу, чуть не свела меня с ума.
Ну еще бы! Она же ваша родная дочь. Она просто прелесть! И такая умненькая. А зачем ее опять положили?
Она пыталась покончить с собой.
Не может быть!
У нее шрамы до самого локтя! Ну что я ей такого сделала? А врачи ничего мне не говорят, они сами ничего не понимают. А ведь ей еще нет десяти. Не могу же я оставить ее у себя! Ее отец пробовал. По крайней мере, он так утверждает. Я, конечно, понимаю, когда родители разводятся, у ребенка могут возникнуть кое-какие эмоциональные проблемы, но чтобы такая маленькая девочка и такая умненькая, как наша Ли — нет, не могу себе представить! Я уверена в одном: ей надо быть в больнице! Но что я ей такого сделала? Я сама себя ненавижу из-за всего этого, а иногда ненавижу ее, ведь она ничего мне не говорит...
Глаза Ли открылись. Маленькими коричневыми кулачками она изо всех сил ударила по столу и сжала зубы, чтобы сдержать слезы. Ощущение красоты мира, освященного красотой музыки, исчезло. Она еще раз вздохнула. Некоторое время смотрела вверх, на окошко. Форточка была открыта. Но до подоконника целых два метра, не дотянуться.
Она резко нажала на кнопку, чтобы позвать доктора Гросса, а сама подошла к книжной полке. Пальцами пробежалась по корешкам:
Лязгнул ключ в замке, и она обернулась.
— Ты мне звонила, Ли?
— Это опять случилось. Только что, пять минут назад.
— Я отметил в журнале время, когда ты позвонила.