Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 163)
Скребя пол, на корточках они медленно передвигаются по коридору тюрьмы. Над дверью лифта табличка: Исправительно-трудовая колония штата Луизиана, но разобрать трудно — Бадди едва умеет читать.
— Не отставай, пацан! Опять тебя обогнали! Думаешь, если маленький, с тобой тут будут нянчиться? — орет Бигфут, шлепая подошвами по мокрому камню.
— И когда у них тут будет автоматический скребок...— ворчит кто-то жалобным голосом.— Вон в окружной тюрьме уже есть.
— Это заведение,— рычит Бигфут,— построено в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году! И уже девяносто четыре года у нас тут ни одного побега! И с тех самых пор, как оно было построено в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году, порядок сохранялся и сохраняется прежний. Как только заведение перестанет справляться со своей задачей хорошенько держать вас тут всех в кулаке, тогда и подумаем на тему, чтобы менять порядки. А ну, работать, работать! Да колени, колени!
Бока болят, ноги сводит. Коленные чашечки горят. Отвороты штанов отяжелели от влаги.
Бигфут снимает тапочки. Он надзирает за работающими, он следит, чтоб скребли как следует, чтоб не волынили, и при этом шлепает подошвами одна о другую то перед животом, то над толстым своим задом. Шлеп да шлеп. Шлеп да шлеп. И притопывает тяжелой ступней мокрый камень, так что мыльные брызги летят во все стороны.
— И нечего на меня пялиться! Пяльтесь лучше на камни! Но смотрите у меня, если хоть одна коленка коснется пола...
Однажды в туалете он услышал шепот:
— Бигфут? Будь с ним поосторожней, малыш. Он был проповедником у возрожденцев, которые на болотах. Пришел однажды в Управление эмиграции в городе, когда они брали там кого ни попадя, и говорит, мол, сделайте меня папой или еще кем-нибудь в том же роде в колонии на Европе — туда как раз объявили набор. Они там в Управлении и слушать его не стали, посмеялись да и прогнали к чертям собачьим. А в воскресенье — у них всегда ихние бдения по воскресеньям — ну, приходят на болота и видят мужика распятого возле палатки, где они собирались. Оказывается, он прокрался опять в город, заявился в Управление, дал мужику по чайнику, приволок на болота, да и приколотил гвоздями к кресту. И говорит, мол, молитесь, вот ваш бог, он должен воскреснуть. Час промолились — ничего, два — ничего, ну его, Бигфута этого, связали и сюда доставили. А тут его начальником и сделали.
Судорожно вцепившись в железную щетку, Бадди трет, и трет, и трет проклятые камни.
— Давай, давай, три, чертенок, три эти камешки до дыр! И чтоб я не видел, как твои коленки...
Бадди распрямляет плечи. И поскальзывается.
Зацепившись за ведро, он падает на спину, и мыльный раствор окатывает его с головы до ног. Мыло больно щиплет глаза. Несколько секунд он лежит, не двигаясь, и слышит, как босые ноги шлепают по камню, все ближе и ближе.
— Давай-давай, малыш, вставай и за работу!
Не открывая глаз, Бадди одним рывком пытается подняться.
— Ну что, коряга, никак не встать?!
Бадди теряет равновесие и падает на колени.
— А разве я не говорил тебе про колени?
Мокрая тряпка хлещет по плечам, по лицу.
— Не говорил? Не говорил?
Страшный удар ногой по заду — и он плашмя растянулся на мокрых камнях, подбородком ударился об пол, и острая боль пронзила прикушенный язык. Придавив ногой Бадди к полу, Бигфут колошматит его тапками по голове: слева — справа, слева — справа. Уклоняясь от ударов, Бадди извивается, как червяк.
— Попробуй еще только раз притронуться коленками к полу, только попробуй! Вставай и работать, работать! Всем работать, чего уставились, работать!
Босые ступни шлепают прочь.
Превозмогая режущую боль в глазах, Бадди разлепляет веки. Прямо перед носом валяется щетка. В перспективе, за редколесьем железной щетины видно, как удаляются розовые пятки, шлепая по мыльной пене. Шлеп да шлеп.
На третий шлепок, не долго думая, он подбирает ноги. Мощный прыжок — и он падает прямо на спину Бигфута и изо всех сил вонзает в нее острую железную щетину. И еще. И еще. А потом пробует соскрести к чертовой матери хотя бы половину морды Бигфута.
Охранники едва отдирают его. Его отволакивают в камеру с железной кроватью без матраса и привязывают к ней за руки, и за ноги, и за шею, и за пояс. Он орет во все горло, чтоб отпустили. Ему отвечают, что нельзя, что он бешеный и будет лежать так, пока не успокоится.
— А как я буду жрать? — вопит он.— Отвяжите, я жрать хочу!
— Ну-ну, остынь, парень. Сейчас пришлем кого-нибудь, тебя покормят.
Скоро брякает обеденный колокол, и в камеру заглядывает Бигфут. Ухо, голова, шея, спина и левое плечо перемотаны. Кое-где сквозь бинты проступает кровь. В одной руке железная тарелка с рисом и куском мяса, в другой железная вилка. Он, не спеша, подходит, присаживается на краешек кровати и сбрасывает с ноги брезентовый тапочек.
— Меня попросили зайти покормить тебя, малыш.
Он сбрасывает другой тапок.
— Ты и вправду проголодался?
Когда через четыре дня Бадди отвязывают, говорить он не может. Один зуб выбит совсем, другие поломаны. Кожа на небе содрана. На язык пришлось накладывать несколько швов.
Ли ощутила во рту тошнотворный привкус железа.
Где-то во тьме одной из палат клиники лежит Бадди; ему страшно, глаза режет невыносимая боль, а в мозгу стучит и стучит ритм
Она съежилась и попыталась вырваться из тисков этого никакими словами не выразимого ужаса, всплывшего в памяти Бадди, сознание которого болью и ритмом песни отброшено в прошлое, когда ему было всего лишь дважды столько, сколько ей сейчас. О Боже, перестань сейчас же! Но никто не слышит и не может слышать ее так, как она слышит Бадди, слышит свою мать, слышит миссис Лоуэри, когда она что-то там вещает в классе.
Надо, надо как-то остановить этот ужас.
Может, все дело в музыке. Может, других возможностей просто больше нет. Может, осталось единственное место, где существует выход — сознание Бадди...
...когда ночью ему надо было удрать из камеры в подвал, где они обычно играли в карты на сигареты, он с помощью куска жевательной резинки и осколка бутылочного горлышка делал так, что после вечерней прогулки и отбоя, когда его закрывали на ключ, запор щелкал, но не срабатывал...
Ли посмотрела на запертую дверь палаты. Жвачка у нее есть, она достала, когда днем ее выпускали погулять по этажу. Но автомат с газировкой возле лифта выдает напитки только в пластмассовых стаканчиках. Она села, и тут взгляд ее упал на туфлю. На каблуках металлические подковки — это еще мать заказывала сапожнику, чтобы меньше снашивались. Надо любой ценой прекратить этот ужас. Если ей не дают это сделать, убив себя, она сделает по-другому. Она подошла к койке, сняла: туфлю и стала отдирать подковку.
Бадди лежал на спине. Ему было страшно. После укола его отвезли в город. Он теперь понятия не имел, где находится. Глаза его ничего не видели, и ему было страшно.
Чьи-то пальцы пробежали по его лицу. Он мотнул головой, пытаясь уклониться от вилки...
— Ш-ш-ш-ш! Не бойся, все в порядке...
В один глаз ударил луч света. С другим, видно, случилось что-то серьезное: там царил мрак.
— С тобой все в порядке,— снова услышал он; голос явно не мужской, хотя лица не разобрать.— Ты не в тюрьме. Слышишь, ты не в тюрьме. Ты в Нью-Йорке, в больнице. Что-то случилось с твоим глазом. Вот и все.
— Глазом?..
— Ничего больше не бойся. Пожалуйста. Потому что я этого не вынесу.
Голос, похоже, детский. Он снова заморгал, протянул руку, пытаясь прояснить видение.
— Осторожней,—сказала она,—а то...
Но тут зачесался глаз, и он начал было тереть его.
— Эй-эй!
Что-то острое вонзилось ему в большой палец, и ему пришлось отдернуть руку от глаза и схватиться там, где было больно.
— Извини,— сказала она,— я не хотела кусать. Но ты мог сорвать повязку. С правого глаза я ее сняла. С ним все в порядке. Погоди-ка минутку.
Что-то прохладное, словно мокрая тряпка, коснулось его затуманенных глаз.
И все прошло.
Возле кровати на коленях стояла маленькая негритянка, держа в руке кусок влажной тряпицы. В палате царил полумрак; лишь ночник горел над зеркалом умывальника.
— Ты должен перестать бояться,—зашептала она снова,— понимаешь, должен.
Большую часть жизни Бадди только и делал, что выполнял то, что ему говорили, если, конечно, назло не поступал наоборот.
Девочка слегка откинулась назад.
— Вот так, молодец, так будет лучше.
Он попытался подтянуться повыше. Руки и ноги, похоже, свободны. Чистая простыня приятно холодит колени. Он посмотрел на себя: на нем голубая пижама, пуговицы застегнуты неправильно. Он потянулся, чтобы перезастегнуться, но промахнулся.
— У тебя только один глаз видит, поэтому и смещение по глубине восприятия. Параллакс называется.
— Что?
Он снова посмотрел на нее.
На ней были шорты и футболка в красно-белую полоску.