Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 157)

Панос пожал плечами.

— На земле растут кактусы и терновник, но ведь апельсины с оливками и помидоры тоже растут. Я просто хочу сказать, что если уж капризы Госпожи падают на наши головы, нужно думать не только о себе, а то наше несчастье отнимет у нас последние силы. Ну что ты плачешь, Пиопа? — он протянул сестре ракушку и слегка подтолкнул ее.— Вдова Мардопас пошла собирать сегодня оливки на масло, и быстрые пальцы ее не остановит никакое землетрясение. Когда ты была маленькой, ты всегда смеялась над байками этой мудрой женщины. Пойди-ка помоги ей и, может быть, вечером ты вернешься домой с улыбкой.— Он кивнул в сторону дороги.— Пойдем,— сказал он Спиро.

Узенькая улочка, по которой они шли, была зажата между гранитных и мраморных стен. Ослики, таскавшие на себе хворост и овощи между портовым городком Адамас и старым городом, носившим название Плака, усеяли ее желтую пыль успевшими засохнуть еще дымящимися кучами. Склоны по обеим сторонам, еще два месяца назад бурые, уже зазеленели. Сначала они шли по асфальту; потом дорога свернула и вырвалась из прохладной тени обрывов на палящее солнце, и горячая щебенка стала больно жалить подошвы босых ног. Тогда они сошли в меловую канаву вдоль дороги, и скоро ноги их до колен покрылись белой пылью.

Они пересекли виноградник, где на потрескавшейся земле, словно крабы, лежали спутанные лозы; потом свернули на другую дорогу, которая вилась и петляла меж скал все выше и выше, пока на гребне горы ветер не стал толкать их в спину и зачесывать наперед волосы.

За перевалом, на полпути вниз, им попалось стадо, штук двадцать коз и с ними пастух — лицо обтянуто кожей, ногти на руках и ногах сгнили, сорванные от постоянного лазания по скалам. Говорил он на каком-то певучем и малопонятном наречии горцев. Ветер шевелил на лбу его светлые волосы, под которыми сверкали серые глаза. Спиро было известно, что этот пастух знает множество разных историй и анекдотов, неприличных, но почти всегда смешных, как, впрочем, и бездну всяких древних легенд; подобно многим другим рыбакам, он часто размышлял об этих светловолосых, светлоглазых островитянах, которые молятся в собственных храмах, где нет священников и где они приносят в жертву своих коз. Они появлялись в Адамасе или в Плаке только в дни равноденствия в октябре, чтобы посидеть в кафе, выпить как следует и похвастать своими сексуальными похождениями с чужими женщинами, или мужчинами, или даже с собственными животными. Сыновья их, пока не подрастут, сидели дома и помогали по хозяйству, а дочерей они посылали в Плаку учиться в гимназии; все денежные расчеты они предоставляли женщинам, говоря при этом, что чтение, письмо и счет сродни магии, а магия — это уж сфера самой Ее компетенции.

Пастух скорчил рожу, запустил руку под замшевую куртку и принялся яростно чесаться.

— Моя сестра умеет писать имя каждого мужчины у нас в роду, а еще она может в точности записать все, что вы ей станете говорить, а потом слово в слово пересказать это, даже если пройдет месяц, а ведь ей нет еще пятнадцати.

Спиро уже целый год посещал гимназию в Плаке, и некоторые из кареглазых девчонок-горянок были ему знакомы.

— А как зовут твою сестру?

Он спросил просто так, из любопытства, но пастух схватил его морщинистыми пальцами за руку; и, хотя он сделал вид, что шутит, в голосе его послышалась неподдельная тревога.

— Если даже Она не говорит своего имени каждому встречному-поперечному, с чего бы это я стал открывать тебе имя женщины из моего рода?

Козы прыгали по склону, усеянному красными и оранжевыми кусками глины. Город Плака лежал у подножия самой большой горы на острове, вершину которой венчал заброшенный монастырь; теперь он был хорошо виден в ясном вечернем воздухе, напоминая своими очертаниями отвисшую челюсть. По левую руку склон горы террасами спускался к морю. Пастух засмеялся, когда увидел, что Панос направился к выложенному камнем каналу, сбегающему к развалинам Старого города.

— А, ты идешь туда, где спит Она! Будь осторожен, Она может проснуться.

Панос только ухмыльнулся в ответ, а Спиро долго еще оглядывался назад, где маячил пастух, подгоняющий своих коз в сторону города.

Наконец братья подошли к основанию башни и сели. Над ними высился древнеримский амфитеатр; далеко внизу шумел прибой. Берег залива полукругом уходил к горизонту; должно быть, там полно рыбы; залив глубок, и спокойствие его никогда не нарушается грузовыми судами. Но ни один рыбак, верующий в Иисуса Христа, не заплывал сюда на своем баркасе. Пастухи иногда забрасывали удочку со скал, но рыбаки, пытавшие удачу в заливе — а православные попы утверждали, что не проходило и года, чтобы хоть несколько человек не заплывало сюда — эти рыбаки всегда возвращались лишь с рассказами о зацепившихся неизвестно за что сетях и о Бог весть откуда взявшихся мелях там, где ни скал, ни мелей никогда не бывало.

Вдали, неподалеку от берега, там, где скалы отвесно падали в воду, тонкими струйками поднимался вверх дым; там были шахты.

Панос поджал покрытые меловой пылью колени и обхватил их руками.

— Зачем мы пришли сюда? — наконец решился спросить Спиро.

Брат его потер подбородок.

— А ты как думаешь?

Солнце, заливая расплавленным золотом волны, опускалось к горизонту, теперь уже резко разделявшему море и небо. Вечер был словно выкован из бронзы.

— Здесь красиво.

— Да.

— Но все-таки, зачем мы сюда пришли?

— С нами случилось несчастье. Сначала мы поделились малость тем, что есть у нас, с соседями. Теперь должны немного поделиться и... с богами.

— Хочешь сказать, с Иисусом Кириосом?

Хоть и черные глаза были у Паниотиса, но и они вдруг сверкнули, как у того пастуха.

— Можно и с Ним, если хочешь.

— Тогда почему ты пришел молиться Иисусу Кириосу туда, где спит Она?..

— Я не говорил, что мы пришли сюда молиться. А вдобавок, как Она может тут спать, если археологи-англичане выкопали Ее и увезли далеко отсюда. Когда-то Она, может, и спала здесь, но теперь Она спит в Париже, в музее, это во Франции. Твой дед работал с теми, кто нашел Ее. Чему там тебя только учили целый год в гимназии?

— Нам в гимназии про это рассказывали,— кивнул Спиро.— Но пастухи говорят, что Она спит вовсе не в земле, а в море.

— Ты говоришь одно. Я — совсем другое. Пошли.— Он погладил Спиро по спине.— Ты должен дать что-нибудь. Но только от себя и так, чтобы никто не видел.

Потом они шли обратно по дороге, залитой лунным светом. Дни в ноябре еще теплые, но по ночам уже становилось прохладно. Дорога свернула в тень известнякового обрыва, и не стало видно ни зги; Спиро только моргал и щурился, вглядываясь во тьму перед собой.

И вот он снова увидел лицо Катины, которая все так же стояла перед ним на заставленной ящиками пристани, не отрывая от него взгляда широко раскрытых глаз.

— Это был мой брат,— повторил он.

Она что-то прошептала. Он не расслышал; ему показалось, что она вот-вот убежит.

— Что?

— Я говорю,— повторила она,— это был мой песик.

— Твой?..— смысл ее слов как-то не вязался с их звучанием. Спиро поежился и попытался как-то соединить одно с другим.

— Мальчишки кидали в него камнями и консервными банками, и он пришел в кафе, а у него на боку была рана, вот здесь. Я помазала рану йодом, и кровь перестала идти. Потом я покормила его и привела в свою комнату, и он поспал там. И вот они убили его...— она опустила глаза,— ...и твоего брата тоже.— Последние слова она произнесла совсем тихо. Он видел, как слегка подергивается ее щека.

— Но он попал в сеть,— сказал Спиро, впервые пытаясь понять и объяснить самому себе, что же все-таки произошло.— Он же рвал ее, и не было никакой возможности распутать потихоньку, осторожно. Один рывок — и целый день надо чинить. Попробуй только выпутать его — он порвал бы всю сеть так, что хоть выбрасывай. Конечно, его надо было убить. Когда слышишь, как рвется сеть — так словно слышишь смех самой Госпожи. Конечно, он случайно попал туда, и никак...

В лице ее мелькнул ужас.

— Ты говоришь про собаку,— вдруг поняла она.

— Ну да, про собаку. Конечно, я говорю про твоего пса!

— Но Паниотис...

При звуке этого имени грудь его заходила ходуном. Большую часть горя всегда составляет страх.

— Мой брат...

— Это случайно,— голос ее стал хриплым.— Ну да.

Он понимал, что у нее свое горе: ну конечно, убили ее любимца, но все же его смущал такой неприкрытый, такой тяжелый гнев в ее словах.

— И что это за люди, которые не могут отличить человека от пса? Ну конечно, его убили случайно...

— Ты говоришь про моего брата?

— Ну да, про твоего брата. Ну конечно, про твоего брата! — в голосе ее теперь не было гнева, он звучал мягко и одиноко.— Не нравится мне этот остров. Люди здесь не знают, что важнее, рыбак или его сеть. Когда-нибудь,— глаза ее перебегали от предмета к предмету на пристани,— я уеду отсюда. Я поеду на Сирос, туда каждый день приходят корабли из Пирея, с Миконоса и с Родоса. А оттуда смогу съездить на Идру, или на Сант Орини, или к своей тете в Афины, когда только захочу. А тут нужно ждать воскресенья, да и то всего один корабль из Пирея приходит, и все. Не нравится мне здесь.

Он улыбнулся, потому что уже не раз слышал, как она то же самое говорила мужчинам в кафе, особенно когда бывала не в духе. Глаза ее снова обратились к нему, но тут Спиро шагнул к своим ящикам, так и стоящим стопкой на пристани. С десяток женщин ковырялось в кучах рыбы на других баркасах. Рыбешки поменьше складывались на газетку или на медный крашеный поднос, те, что побольше, в широкие эмалированные тазы, а самые большие укладывались вдоль и поперек в ящики со льдом.