Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 156)

— Ты же знаешь, сети рвутся, как женщина смеется на закате луны.

Спиро пронзительно закричал. Потом, уже гораздо позже, он рассказывал:

— Я не видел, что там свисало с порванных концов сети. Но я чувствовал. Я чувствовал, что там — смерть. Она дергала меня за руки, хватала за лицо, тащила за язык. Смерть воткнула два пальца в оба мои глаза. Я ничего не видел. Но я чувствовал.

И вот они обступили его, взяли за руки, прежде всего опасаясь за самих себя, а потом уже желая помешать Спиро нанести себе какое-нибудь увечье. Допусти его до тела, он бы вцепился в него и так лежал бы, пока сам не умер.

Обняв за плечи, держа за руки, за талию, своими живыми руками касаясь его тела и закрывая его, чтобы защитить от мертвого Паниотиса, они повели его в кафе.

Парой сердитых фраз Коста объяснил, что случилось, Катине, молодой официантке. Подавляя крик, она прижала кончики пальцев к губам и отступила к свежевыбеленной стене.

— Умереть легко,— сказал какой-то старик, перебирая четки и, видно, в первый раз за этот день прервав свою молитву.— Жить гораздо труднее.

Катина хотела убежать, но Коста схватил ее за руку.

— Дай нам кофе. А если тебе срочно нужно куда-то бежать, сбегай принеси от Алексы большую кастрюлю супа. Но сначала дай бедному мальчику бренди.

У нее не было ни отца, ни братьев, никого, кто бы мог собрать ей приданое, замуж ее никто не брал, так что всем было наплевать, что она чувствует. Она закусила нижнюю губу, подошла к полке с напитками и сняла бутылку метахи. За каким-то столиком человек попросил узо, но сосед схватил его за руку.

— Баран! Если хочешь выпить, пей бренди с человеком, у которого горе! Или не пей ничего, кроме кофе!

Все сгрудились вокруг стола Спиро, и каждый просил, чтобы Спиро выпил из его стакана, как из своего собственного. Но он отхлебнул только из стакана Косты.

— Весь этот год Паносу не везло. То стена в доме упала, то сестру вдруг срочно надо было выдать замуж...

Коста зашипел:

— Не вспоминай того, что было вчера, дед. И без того сегодня тяжело.

— А завтра может быть еще хуже,— откликнулся старик и снова занялся своими четками.

Спиро встал.

Когда он повел глазами вокруг себя, четверо, те самые, которые перекрестились на пристани, сразу подняли вверх ладони, защищаясь от его взгляда.

— Готси! Готси! — уговаривал его Коста.— Сядь, сядь. Катина, еще бренди!

Но девушка уже убежала.

Спиро пошел к выходу; каждый смотрел на соседа, не зная, кто сможет остановить его. И пока они думали, он уже успел выйти.

Два шага, три шага по каменному тротуару... никто не окликнул его. Сам не зная зачем, он побрел обратно на пристань. Со смутным чувством в душе он увидел, что о теле уже позаботились, но сеть все еще лежала на том же месте, а под ней темнело пятно.

Женщина в черной шали о чем-то шепталась с мужчинами, разгружающими барку.

Они увидели, что он смотрит, руки их взметнулись, прикрывая глаза. Женщина отвернулась, мужчины быстро склонились к своим ящикам. Спиро отвел глаза.

На краю пристани стояла Катина. Зеленый свитер, на нем черная, отливающая нефтью коса. Если у человека горе, то и взгляд его несет с собой горе. Он ждал, что и она поднимет руку или отведет взгляд. В лице ее промелькнул страх, однако она не спешила закрываться. Что-то еще было в ее взгляде, помимо страха, чему он никак не мог подобрать названия. Откуда-то из груди поднимались колючие слова, но застревали в его гортани; он сделал усилие, но сумел лишь хрипло прорычать:

— Это был мой брат!

И сознание его заполнилось картинами прошлого; отрывочными пятнами они сменяли одна другую, заслоняя собой лицо Катины. И вдруг хлынули ярким потоком.

Как-то Панос попросил у кого-то дробовик. Они целый месяц копили деньги на патроны. И вот, наконец, однажды утром Спиро намотал на ноги старых тряпок, а Панос натянул резиновые сапоги, которые одолжил у соседа, и они пошли охотиться в горы, в глубину острова, по очереди неся ружье. В тот раз они принесли Пиопе целых шесть кроликов.

Когда они вошли в дом, она так и подскочила со стула, и ящик с ракушками, которые она перебирала в их отсутствие, упал с коленей, опрокинулся, и ракушки рассыпались по полу. То плача, то смеясь, она стала рассказывать, что весь день провела в страхе, боялась, что один брат случайно подстрелит другого.

— А когда мы уходим в море, ты что, тоже всегда боишься, что кто-нибудь из нас утонет? — усмехнулся Панос.

Она посмотрела на рассыпанные по земляному полу ракушки, с забавным выражением лица взяла кроликов (в глазах, однако, затаился страх — о, страх всегда сиял в ее черных и блестящих от постоянных слез глазах) и молча отошла, откинув светлые волосы со лба, от каменной раковины умывальника. На правом виске у нее светлел шрам: когда она была маленькой и захотела играть с мальчишками, они стали бросать в нее камнями.

А волосы на голове Спиро, как и его брата, были черными.

Волосы Пиопы, похожие на отражение солнца в медном котле, наполненном маслом, вечно не давали покоя их матери. Чего только она ни делала: пыталась подчернить их соком растения калимари, заставляла Пиопу надевать платок, чтобы они не выгорели на солнце еще больше. Пиопа, казалось, и сама что-то чувствовала, и ее переживания, словно неяркий свет, заполняли собой весь дом. Все, что происходило за его стенами, легко возбуждало в ней смех или слезы, поэтому большую часть времени она сидела взаперти, возилась по хозяйству или играла с ракушками, которые ей приносили братья.

Жареный кролик оказался необыкновенно вкусным: мясо его было мягкое, сочное и совсем не жирное. Спиро так упрашивал Паноса снова пойти на охоту, что тот не мог устоять. В конце концов Панос повел брата к известняковому обрыву, где среди зарослей плосколистых кактусов они нашли крохотный кипарис, высотой всего до пояса, вцепившийся наполовину обнаженными корнями в белую землю. С помощью прутиков, хитро закрепленных в земле, и рыбачьей лески Панос соорудил силок.

Когда они уходили, пригнутый к земле кипарис дрожал на осеннем ветру. А утром кипарис снова стоял прямо, а на нем болтался полуживой кролик с переломанными и окровавленными задними лапами.

После этого случая они чуть ли не через день ели крольчатину. А потом Спиро нашел еще одно такое деревце, и теперь им иногда попадалось сразу по два зверька. Это было еще в то время, когда обвалилась стена их дома.

Они как раз возвращались с охоты — на поясе Спиро болтались две окровавленные тушки,— когда, подойдя к окраине города, ощутили странное колебание почвы под ногами. В горах не чувствовалось даже самого легкого дрожания; ближе к берегу землетрясение было сильнее, а по радио передали, что в Афинах даже полопались стекла в домах. Но в маленьком портовом городке на острове пострадали всего только два дома. Одним из них был дом, который строил себе Аустинос; он был еще не закончен.

А вторым оказался их собственный. Одна стена его была сложена из камня. Бамбуковая крыша провисла, как тряпка, и порвала сухие водоросли, скреплявшие ее со стеной засохшей грязью. Пиопа с искаженным недавним испугом лицом ползала среди камней, собирая разбитые, рассыпанные ракушки, то и дело замирала с испугом и щурилась на солнце, такое яркое, что больно было смотреть. Когда с ней заговаривали, она принималась плакать, трясти закутанной в шарф головой или же убегала и пряталась за искривленный ствол миндального дерева.

Спиро вошел во двор, прошел сквозь толпу негромко переговаривающихся соседей; от страха у него самого все слова застряли в горле. Озабоченные лица знакомых, разрушенный дом, где он родился и всегда чувствовал себя в безопасности — все это рождало изумленные вопросы, и среди них главный: Панос, что нам делать? Но, как и Пиопа, Спиро на какое-то время лишился дара речи.

И все-таки Панос ответил на этот его немой вопрос.

Он сорвал с пояса Спиро кроликов, вошел в дом, вынес кувшин с вином, стоявший под раковиной и потому не пострадавший.

— Держи, Коста,— сказал он,— и не слишком напивайся сегодня.

И он подал кувшин измазанному дегтем рабочему.

— Завтра понадобится твоя помощь.

Худущий семилетний пацан в больших армейских штанах, обрезанных выше колен и подвязанных на тощем животе ржавым тросом, приставив ладонь ко лбу, смотрел на них против солнца.

— Отнеси это своей тетке,— Панос протянул ему кроликов.— Если сам не наешься, так хоть глисты в пузе станут жирнее.

Глаза мальчишки широко раскрылись. Он живо схватил кроликов — и только его и видели.

К Спиро вдруг вернулся дар речи.

— У нас дом развалился, а ты еще раздаешь последнее, что осталось?

— Парочка подарков, только и всего,— ответил Панос и потрепал его по плечу.— Тебе что, тоже захотелось вина и жареных кроликов?

Спиро скосил глаза на дом.

— Какая тут еда, тошно на все это смотреть, так не бывает и во время шторма.

— Ну что теперь поделаешь,— Панос поднял миску и большим пальцем очистил ее от крошек штукатурки,— на этом острове у нас и так почти ничего не было, а теперь Она забрала и последнее. Хоть предки наши и молятся за нас Иисусу Кириосу, на свете все, возможно, происходит так, как о том говорят пастухи.

— А ты что, тоже считаешь, раз Иисуса Кириоса похоронили не в земле, а в каменной пещере, так его тело не способно сделать землю плодородной и обильной?