Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 158)

Спиро потянулся было снимать верхний ящик, но тут увидел четырех девушек не старше Катины, из хороших семей: взявшись за руки, они шли по направлению к пристани.

Два старика с плетеными хозяйственными сумками сразу заулыбались им, и закивали, и стали спрашивать, что поделывают их родители, и долго еще провожали их взглядами, до самой пристани . Аустинос, тот, который постарше, везде и всюду рассказывал, что вот только минет шесть месяцев траура по жене, он снимет черную повязку и женится в третий раз. Панос однажды сватался к самой хорошенькой и самой сильной из четырех подруг, вопреки советам всех знакомых и друзей — дело и вправду было безнадежное. Незамужняя Пиопа, у которой все еще не было ни настоящего дома, ни приданого, и весьма неустойчивые доходы Паноса делали такое сватовство просто нелепым. Отец строжайшим образом наказал Ане отвергать все его ухаживания. Через шесть месяцев или она, или ее сестра наверняка будет за Аустиносом.

Спиро поставил ящик на пирс и открыл крышку. Кроме макрели, там было семь угрей, четыре черных и три длинноротых марины с чешуей, покрытой золотистыми пятнышками. Когда все ящики были открыты, он широко расставил ноги и закричал:

— А вот у меня тут рыба, много рыбы, и все бесплатно! Бери, сколько хочешь, и все даром! Вот рыба, которую мне подарило море, а я теперь дарю ее всем! Я заплатил за нее лишь потом и мозолями на руках! Теперь нужно только взять ее и отнести домой — вот и все, что я прошу за нее! Рыба! Рыба! И все это даром!

Девушка, стоящая рядом с Аной, засмеялась и подтолкнула подруг к ящикам. Но какая-то крохотная девчушка опередила их; она быстро подбежала и ткнула пальцем в самую большую макрель.

— Мне вот эту!

Левой рукой она подхватила ее поперек туловища, схватила еще одну правой и была такова. Аустинос, всем своим видом давая понять, что все вокруг должны уважать его за то, что ему шестьдесят семь лет (на самом деле всем было наплевать на это), хотел было сунуть толстую марину в плетеную сумку, но какая-то женщина так пихнула его, что золотисто-черная рыбина выскользнула, и множество ног, и обутых, и босых, тут же растоптали ее. Самого Спиро тоже оттерли в сторону. Все новые женщины подбегали к образовавшейся толпе, из которой то и дело выныривали дети с рыбиной на плече каждый. С трудом выбралась из толпы какая-то тетка и пошла себе, переваливаясь, с шестью рыбами в переднике.

Странное чувство, гораздо более сильное, чем печаль, но пробуждаемое именно печалью, поднималось в его груди. Какой-то глубокий и полный звук уже давно клокотал в его гортани, пока, наконец, до него не дошло, что он смеется.

А с другой стороны пристани за ним удивленно наблюдала Катина. Он хлопнул себя ладонями по бедрам и повернулся спиной к молу.

Вокруг него каменной стеной громоздятся скалы. Чахлая трава, грязь под ногами, гравий и ссохшиеся кактусы с гнилыми листами, с торчащими острыми шипами. Только что-нибудь от себя лично, и так, чтобы никто не видел.

Но все, что у него есть,— это воспоминания о Паносе. Словно острыми коготками вцепились в грудь и никак не хотят оставить его в покое, уйти, хотя он уже совсем изнемог от них. Вот Панос зевает на рассвете, вот он ругается днем, вот вечером смеется в кафе. Сеть смеха, до сих пор застывшая на лице Спиро, ловит лишь каких-то чудовищ. Но, боже мой, как они в ней мечутся, как они запутывают и рвут эту сеть!

Внизу раскинулась гавань Старого города, теперь заброшенная ради более удобной для судов бухты в Адамасе, где братья ловили рыбу. По древнему фундаменту Спиро вскарабкался на террасу. Выше были катакомбы, оставшиеся еще с тех времен, когда остров находился под властью Рима. Ну конечно, Риму здесь нужны были шахты. В гимназии ему говорили, что Рим — столица Италии. Итальянские моряки работали на грузовых судах, перевозивших обсидиан и глину. Капитаны и их помощники отращивали себе длинные ногти; то же самое делали и клерки в банке, и официант из ресторана Алексиса, и матросы греческого Военно-морского флота, которые иногда сходили здесь на берег. Спиро знал, что примерно в то время, когда он родился, закончилась война, в которой Греция победила Италию. Его дядя всю войну провоевал в Албании и до сих пор рассказывает про нее, если находятся охотники слушать. На уроке он однажды спросил, была ли это та самая война, которая покончила с властью Рима над островом, и над шахтами, и над Старым городом. Все засмеялись. Этот смех, частенько звучавший по его поводу, стал причиной того, что он в конце концов бросил гимназию.

— Двадцать лет и две тысячи! — взорвался учитель.— Ну много ли нужно ума, чтобы понять разницу!

Среди учеников его класса были дети и рыбаков, и пастухов, но он подобному унижению подвергался чаще других. Когда Спиро, придя домой, объявил, что больше он в гимназию не пойдет,

Паниотис сразу помрачнел, хотя не сказал на это ни слова, а Пиопа только прошептала:

— Как бы я хотела ходить в гимназию в Плану!

— Что-о? Как какая-нибудь задрипанная дочка пастуха? — зарычал Панос, и Пиопа, накинув платок на свои странные, красивые волосы, забилась в угол. На этом все кончилось, но и брат, и сестра были явно разочарованы таким исходом, и это еще долго омрачало атмосферу дома. Большую часть свободного времени Спиро теперь проводил в кафе, попивая кофе из малюсенькой чашки и играя в карты и в другие игры с рыбками постарше, хотя и не на деньги. В конце концов, он еще мальчишка и может позволить себе тратить время, как ему захочется.

Спиро пересек террасу и прыгнул на скалу, наполовину затопленную приливом. Эгейское море омывало его босые ступни; справа шипели и пенились волны в небольшой бухточке. И неважно, какое теперь будущее ждало его; плоды одиночества созрели и пойдут на корм всем этим чудовищам.

Вот Панос колотит осьминога о причал, чтобы мясо сделалось мягче, колотит до тех пор, покуда камень не покрывается розовой пеной; вот Панос слегка перебрал и стащил со стены ресторанчика — да нет, не стащил, взял попользоваться, до завтра — расстроенное сатури; вот он крадется мимо окон отца Аны — в тот самый вечер его сватовство и было отвергнуто — и бренчит под ее окном что-то, для слуха непереносимое, и поднимает такой шум, что отец ее просыпается и прерывает объяснение страшными проклятиями, а сам Панос при этом смеется, но как-то слишком громко; а вот как-то ночью похолодало, и Спиро лезет на крышу, чтоб отнести брату, который вдруг решил спать наверху, одеяло, и вдруг видит, как Панос скорчился в тени и плачет.

И снова, снова Панос, его твердая, потная рука на плече Спиро, и они танцуют, обнявшись, в одном ряду с другими мужчинами в день святой Варвары. А святая Варвара — покровительница шахтеров. С утра погода портилась. Внизу, возле шахты, с шумом билось о скалы море. Дом уже отстроили заново, но Пиопа все так же несчастна, и они взяли ее с собой, а когда начались танцы, оставили ее со вдовой Мардупас и с другими женщинами, и встали в ряд с остальными мужчинами, и, положив руки друг другу на плечи, принялись топать и кланяться. Коста стучал в барабан черным своим кулаком, а люди, кто мог себе это позволить, подходили и совали в небольшое отверстие в барабане стодрахмовые бумажки. Какой-то парень из Плаки настроил сатури и стал наяривать такие мелодии, что ноги сами пускались в пляс, а скрипач, приплывший в рыбачьем баркасе аж с Сифноса, лихо вторил ему на своей завывающей скрипке. Здесь собрались шахтеры, пастухи и рыбаки, а еще солдаты с военного аэродрома, расположенного в дальней части острова; их отпускали в увольнение всегда по пятеро, и их обычно в расчет никто не принимал.

Пастухов пригласили потому, что они пообещали принести трех зажаренных коз. Все началось с того, что один солдат отозвал в сторонку пастуха и попросил научить его особому козлиному танцу. Они встали друг против друга и принялись плясать, строя один другому разные неприличные рожи; солдат плясал неуклюже, а пастух легко и очень похоже. Спиро и Панос вместе с другими стояли и смотрели на них, и Спиро хохотал во все горло, так что оно даже заболело. Потом вышел Аустинос и закричал на них, чтобы они прекратили, и те, кто сначала смеялся, вдруг почему-то обиделись и тоже принялись кричать, чтобы они остановились. Музыканты замолчали, солдат извинился и сел, но пастух все никак не мог остановиться. А потом и друзья его тоже пустились с ним в пляс. И женщины, которые пришли с пастухами, начали подпевать им да притопывать сандалиями. Когда кто-нибудь пытался остановить мужчину, тот только смеялся и делал какой-нибудь неприличный жест. А потом какая-то женщина, уже немолодая, лет тридцати, не меньше, в юбке, перешитой из старого шелкового халата, скорей всего выброшенного кем-то из городских, с бусами из ракушек, чьих-то зубов и кусочков полированного дерева на шее, принялась отплясывать запретный танец, тот танец, что женщины в горах пляшут всегда одни, без мужчин. В толпе рыбаков поднялся крик. Кто-то громко обозвал пастухов цыганами и закричал, чтобы они убирались отсюда и оставили приличных людей в покое. Тут вдруг возле женщины откуда-то взялись трое каких-то юнцов, и, хотя в их сверкающих светлых глазах нет-нет да и мелькал страх, кулаки они сжимали крепко. За ними выскочили двое мужчин постарше и тоже стали рядом, причем бицепсы одного из них были больше похожи на камни, обтянутые кожей. А другой был, кажется, тем самым пастухом, которого недавно они встретили на дороге.