Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 159)
— Что это за мужчины возле вас, сударыня?
Вопрос задал Коста. И хотя он обратился к ней вежливо, слово это лишь усилило презрительность его тона.
— Кто они такие?
— Это мои сыновья,— она кивнула на юнцов.— А это — их отцы.
Все так рты и поразинули. А она скривила губы, сверкнула желтыми зубами и закончила:
— Но чтобы постоять за себя, они мне не понадобятся. С любым из вас справлюсь сама.
Как раз в это время мимо проходил православный поп; он куда-то нес кувшин, полный сладкого самосского вина, и подошел узнать, что за шум. В другой руке у него было надкушенное винное яблоко.
— Ну будет вам, будет,— забормотал он, проталкиваясь сквозь толпу к двери, за которой плясали с самого полудня. Солнце уже село, на небе осталась только серая полоска зари.— Сегодня же праздник. Святой день. Как можно в такой день ссориться?
Длинные волосы священника были заплетены в маленькую косичку; точно такие же носили и пастухи, и, видно, поэтому они его уважали. Но вот женщины...
Та самая, в цветастом платье, так и зарычала, всем своим видом показывая, как ей противно это слушать. Панос вдруг крепко сжал руку брата. Только что, глядя на танцующих, оба смеялись вовсю, но в какой-то миг все изменилось сразу, будто непристойности танца копились, копились в сознании Спиро и наконец оно не выдержало и взорвалось, обнажая... добро это или зло, Спиро не знал, но знал он лишь одно: это так же велико, как велика тайна, скрытая в блуждающем взгляде его сестры.
— Не ссорьтесь, живите дружно,— бормотал поп свое,— ведь сегодня день святой Варвары.
— Нечего тут пачкать Ее словом, которое способен произнести человек,— тут же, презрительно растягивая слова, отозвалась женщина и засмеялась дребезжащим смехом.— Нечего тут делать из Нее вашу святую, нечего превращать Ее в собственность вашего никуда не годного, слабосильного божка, который только и способен что умереть да воскреснуть, да и то всего раз. Это Ее день, день Земли, которая была священна для гончаров, и для земледельцев, и для шахтеров еще до того, как ваш слабак помер, и как помирали до него разные другие боги, и как будут помирать разные другие боги потом. А вот Она царствует всегда.
— Дочь моя...
Тут женщина плюнула и с силой топнула ногой о землю, и все до одного, включая самого священника, так и подпрыгнули на месте, потому что в то же мгновение небо над их головами со страшным грохотом раскололось, и мелкие кусочки его покатились в море. Поп упал на колени и закрыл лицо руками. Кто-то пронзительно завопил. Сердце Спиро билось так медленно и с таким трудом, что в груди ныло и кружилась голова. На землю упала кромешная тьма и, как из ведра, хлынул ливень. То и дело вытирая мокрое лицо, Спиро смотрел, как все женщины, которые пришли с пастухами, собрались вместе и отплясывают нечто совершенно невообразимое. Из-под других навесов сбегались рыбаки и шахтеры, на их лицах попеременно мелькало то восхищение, то страх. Мужчины тычками гнали жен, сестер и дочерей своих прочь, чтобы они не увидели и, не дай Бог, не заучили запретные притопывания и тайные мелодии, а потом, утопая в грязи, бежали обратно, чтобы самим не пропустить, посмотреть и послушать все это. Они толкались, теснились, а кое-где уже доходило и до драки. Паносу пришлось три раза дернуть Спиро за руку, пока тот наконец не закрыл изумленный рот и не посмотрел на брата.
— Пиопа! Где Пиопа?!
Спиро помотал головой.
— Не знаю...
— Ради Иисуса Кириоса, найди Пиопу, а то...
Удар грома заглушил его последние слова, и Панос тут же исчез во тьме.
Спиро бросился в другую сторону. Он увидел сестру, когда в очередной раз ослепительно сверкнула молния. Косынку ее сдуло куда-то ветром, распущенные волосы разметались по плечам. Он схватил сестру за руку, но вдруг с изумлением увидел, что глаза, которые теперь на него смотрят, вовсе не глаза сестры, не глаза, которые он знал всегда, но глаза совершенно чужой женщины!
В раковине ее уха, во впадине скуластой щеки, в уголках рта метались слабые отсветы из окна. Дождь потоками стекал по ее лицу и тускло мерцал, соединяясь с ними. Он хотел было схватить сестру за руку и увести с собой, но другую его руку сжала какая-то женщина и, прижавшись к нему, зашипела, а может, и запела на том странном наречии, в котором музыка мешается со смехом:
— Пойдем со мной, грек. Ложись на землю, а я сяду верхом, и мы поскачем с тобой туда, куда еще ни один всадник не сумел доскакать...
Спиро вырвался и побежал. Дождь хлестал по лицу с такой силой, что заливало рот; он поперхнулся и принялся кашлять. Под навесами было не спрятаться: там и так было тесно, и вдобавок все что-то кричали. Он долго стоял, скрючившись под карнизом, с которого капало на спину; потом его напугали какие-то громкие звуки, заглушавшие даже шум дождя, и он снова побежал, и наконец очутился на дороге, ведущей в Адамас.
Молния на мгновение осветила скалу, а возле нее, шагах в двадцати, бредущую сквозь дождь знакомую фигуру.
— Панос!
Спиро побежал, догнал и схватил брата за плечи, уткнувшись лицом в его мокрый свитер. И сразу же отпрянул.
Вся спина Паноса была облеплена грязью, таким толстым слоем, что смыть ее не мог даже этот ливень. Спиро провел рукой по голове брата. Спереди было чисто, волосы мокрые и гладкие, но затылок был тоже покрыт толстым слоем грязи. Панос сердито вырвался и пошел вперед. Спиро поплелся за ним, грязной рукой вытирая мокрое лицо.
— Панос, что же это такое...
Пиопа вернулась домой только наутро, когда все еще лил дождь. Вся грязная, совершенно без сил, она тут же слегла и провалялась в жару целую неделю. Месяца через три Паниотис дал денег Мариосу, однорукому плотнику — он потерял руку год назад, когда работал на фрахтере и не справился с лебедкой, и поэтому теперь работал только на подхвате, вторым номером — так вот, Паниотис заплатил ему пять тысяч драхм, чтобы только он взял Пиопу в жены; а сверх того Спиро целый месяц отрабатывал в новом доме сестры, во всем повинуясь вечно недовольному и раздражительному Мариосу.
Все время, пока шли приготовления к свадьбе, Пиопа плакала, не переставая. А однажды швырнула в стену все свои ракушки и убежала в горы, где пропадала целых три дня и где, по всему видно, с ней ничего хорошего не случилось: когда она наконец вернулась, лицо ее было исцарапано, но царапины были какие-то странные, уж точно не колючки ежевичных кустов оставили их, потому что шли они по щекам правильными параллельными линиями. Рассказывать, где была и что делала, она отказалась наотрез. Во время самой свадьбы, когда ее разглядывали все, кому не лень, Панос не произнес ни слова.
В старом заливе Милоса лениво плескалась вода, прогоняя под ногой Спиро через скалу струйку песка. «Там спит Она»,— думал Спиро, глядя на воду. Страх и печаль сжимали ему горло. О, если б печаль оставила его — сразу и страх стал бы меньше.
Он встал, через голову стащил с себя свитер. Скинул штаны и швырнул их на скалу поверх свитера. Набрал побольше воздуха в легкие, согнулся пополам и прыгнул. Холодная вода обожгла его. Впрочем, в зимней эгейской воде он согрелся быстро: на глубине даже в декабре хоронилось лето. Прошло больше минуты, легкие уже начало распирать от нехватки воздуха, толща воды больно давила на глаза и уши, а он все еще не собирался подниматься на поверхность. Вот он увидел перед собой размытые очертания голубоватой под водой скалы и резко свернул в сторону. Наверху что-то упало в воду и в облаке серебристых пузырьков устремилось вниз, прямо к нему.
И тут вдруг прямо перед собой он увидел каменную фигуру. Она выступала из-за скалы; в двух местах Ее пересекали темные трещины; руки были перевиты вырезанными из камня же змеями и опутаны водорослями. Водоросли зеленой бородой лежали на Ее лице, наполовину закрывая раскрытый рот, колыхались над Ее глазами. Тесаная поверхность плеч Ее поблескивала черными и серыми пятнами. Она была так близко, футах в десяти, не больше, не дальше. Он хотел увернуться от Нее, но она уже закинула к нему свой невод. И когда невод уже окружил его со всех сторон, Спиро понял, что Она не спит! О нет, Она вовсе не спит! И все больше запутывался в холодных ячеях сети.
Но вот, наконец, фигура, стремительно опускавшаяся к нему сверху, настигла его, и он вдруг увидел, что это живая женщина. Протянув руку сквозь путаницу сети, она схватила его за кисть. И холодные тенета рвались под ее живой рукой.
Когда они уже поднимались наверх, Спиро оглянулся и увидел, что в каменных руках есть еще сети, много сетей. Все утерянные сети, которые Она год за годом цепляла своими руками, едва какой-нибудь рыбак, набравшись смелости, заплывал порыбачить в Ее водах,— они медленно колыхались, обвивая Ее огромное тело с черными точками торчащих сосков.
А живая женщина все тащила его за руку; из носа Спиро стал выходить воздух, и пузырьки щекотали веки. Он замолотил ногами и теперь уже сам тащил ее наверх, пока они не потеряли друг друга под водой. Он вынырнул наконец на воздух; бешено пульсирующая кровь бросилась ему в голову и ослепила его; мгновение ему казалось, что его вот-вот вытошнит.
Он услышал, как она барахтается рядом, и заработал руками, пока больно не ударился о скалу. Волны плескали прямо в лицо, голова с трудом держалась над поверхностью моря. Под водой — о, скорей всего эта сильная женщина спустилась оттуда, с гор — под водой она казалась такой маленькой, чуть ли не вполовину меньше, чем он. Он слышал, как ее ладони зашлепали по скале, потом раздался всплеск, потом снова шлепки — это она пыталась вскарабкаться на скалу. Он откинул со лба мокрые волосы и посмотрел вверх.